Читать онлайн ««Сыны Рахили». Еврейские депутаты в Российской империи. 1772–1825». Страница 62

В 1825 г. с проектом реформы выступил другой «просвещенный» еврей, уроженец курляндского города Митавы Гирш Исаак Гиршфельд. На данный момент единственный источник сведений о нем – его записка министру финансов Е.Ф. Канкрину, датированная 10 августа 1825 г. В сопроводительном письме к проекту Гиршфельд, которым, по его словам, руководило «единое чувство усердия и приверженности к пользе государственной», так же, как и Маркевич в заключительных строках своего проекта, выражал готовность «содействовать дальнейшими сведениями» как человек, которому «весьма известны все обыкновения и обряды сказанного народа»[1169]. В самом же проекте Гиршфельд предлагал завести во всех кагалах метрические книги для регистрации новорожденных, сочетающихся браком и умерших как на древнееврейском, так и на русском (для предоставления местным властям) языке, выдавать евреям свидетельства о рождении и браке на специальных бланках, заверенных печатями и подписями в губернском правлении[1170]. Примечательно, что для Гиршфельда «еврейское общество» и «кагал» были синонимами, что отмечается далеко не во всех источниках того времени[1171]. В отличие от Маркевича, сыпавшего экзотическими еврейскими терминами, Гиршфельд намеренно избегал всякой еврейской специфики. При обсуждении реалий еврейской жизни он употреблял такие далекие по смыслу от действительного значения понятия, как «духовные требы», якобы совершаемые раввинами (для обозначения последних он не сумел подобрать приемлемого синонима в русском языке)[1172]. Проект Гиршфельда находится в русле общего стремления модернизирующейся бюрократии к получению более точной информации об управляемых, желания власти превратить общество в нечто читаемое, выраженное вербальным образом в документах. То, что предложение ввести новые технологии идентификации личности исходило от «просвещенного» еврея, тоже неудивительно. Впоследствии «маскилим» мечтали с помощью правительства «цивилизовать» евреев и в своей борьбе с кагалами апеллировали к власти.

В последующие два десятилетия обращения отдельных «просвещенных» евреев к властям чаще всего имели оппозиционный по отношению к традиционной общинной организации характер[1173]. В гораздо меньших масштабах, нежели в предшествующий период, продолжала существовать и противоположная тенденция, когда владеющий «языком власти» маскил мог быть делегирован традиционной общиной в качестве легитимного представителя и выступал в роли защитника традиционных общинных институтов[1174]. К середине XIX в. осмысление отношений между «просвещенными евреями» и традиционным обществом претерпело значительные изменения, приведшие в итоге к разделению восточноевропейского еврейства на «секуляризованное» и «ортодоксальное»[1175].

В период с 1812 по 1825 г. основная часть конфликтов, которые приходилось улаживать депутатам, относилась к экономической сфере. Власть была недовольна незаконной торговлей евреев, в частности контрабандой, уклонением от податей и недоимками. Депутаты в качестве оправдания использовали ссылки на бедность и разорение евреев, вынуждающие их преступать закон, причем в числе способствовавших разорению обстоятельств стихийные бедствия и война соседствовали с мероприятиями власти. Обращение к документам еврейского происхождения позволяет проследить функционирование парадигмы «гзейрот» («бедствий, причиняемых властью»), во многом определявшей отношение евреев к власти. Особый интерес представляет поведение власти, стремившейся в тот период к альянсу с представителями еврейства. Это стремление явно обнаруживается в событиях, связанных с первым периодом деятельности еврейской депутации.

При проведении выборов 1818 г. выяснилось, что каждая еврейская община считала необходимым присутствие своих представителей в столице, очевидно, для защиты локальных интересов и отвергала предложенную сверху трехступенчатую схему выборов. Местным инициативам противились в первую очередь члены претендовавших на главенство губернских кагалов, апеллируя к навязанной властью системе понятий.

Таким образом, можно отметить, что участие евреев в политической жизни в тот период отличалось особой интенсивностью и остротой. В события, связанные с еврейским представительством, была вовлечена вся еврейская элита того времени. Инициативы депутатов, «поверенных», кагалов, «обществ» и отдельных евреев, которые, как и в предшествующие периоды, продолжали предлагать власти свои модели построения отношений с еврейским населением империи и высказывались даже по вопросам административного управления в целом, были направлены на повышение статуса евреев. Важно, что упразднение еврейской депутации в 1825 г. носило временный характер. При всех негативных характеристиках, которыми депутация наделялась в документах, исходивших от российской администрации, за ней признавался определенный потенциал, который мог бы реализоваться при благоприятных условиях.

Основные правовые, культурные и экономические параметры взаимоотношений российского общества (и прежде всего имперской власти) с евреями закладывались в период с 1772 по 1825 г. Эти параметры оставались актуальными на протяжении всей последующей истории евреев в России.

По всей видимости, часть правящей бюрократии была убеждена в существовании «тайного еврейского правительства». Легализация (или конструирование) этого воображаемого еврейского «центра» в рамках имперской системы позволила бы государству контролировать еврейские общины. Официальные представители еврейских общин, в свою очередь, стремились к повышению своего статуса и получению подобающих элите «дворянских» привилегий. Это побуждало их репрезентировать себя перед властью в качестве искомого еврейского «правительства». Одновременно в среде еврейской общинной верхушки существовало стойкое предубеждение против централизации. Постановления, выработанные виленским собранием 1818 г.[1176], представляли собою попытку найти компромисс между навязываемой сверху идеей конструирования иерархии управления евреями и принципом представительства от всех еврейских общин империи. Эта коллизия метафорически осмыслялась в рамках библейских архетипов. Таким образом, отношения евреев с внешней властью оказывали влияние как на внутренние процессы в еврейском обществе, так и на репрезентацию этих процессов в формах традиционной культуры. Безусловно, что и восприятие еврейского общества представителями российской администрации не было полностью «рациональным» и во многом определялось распространенными культурными мифами.

Еврейское население империи на протяжении всего исследуемого периода выдвигало из своей среды лиц, способных поддерживать диалог с властью и предлагать последней собственные варианты решения экономических и правовых проблем. При этом власть предпринимала и встречные шаги, вплоть до включения еврейского представительства в систему государственной администрации. Так, в 1817–1824 гг. еврейская депутация функционировала в составе Министерства духовных дел и народного просвещения. Подобные явления свидетельствуют об определенных перспективах альтернативных вариантов взаимоотношений власти с евреями, выдвигавшихся еврейскими представителями. Отметим, что в Российской империи к тому времени был хорошо разработан механизм инкорпорирования «инородческих» элит в структуру правящего слоя[1177].

С одной стороны, само функционирование еврейских депутаций и других форм еврейского представительства внутри государственной системы являлось действенным механизмом интеграции еврейской элиты в эту систему. С другой стороны, проекты такой интеграции на протяжении всего периода выдвигались самими еврейскими представителями, желавшими ускорить или скорректировать этот процесс. Однако при соприкосновении с еврейской верхушкой, не имевшей многих характерных признаков элит дворянского типа, российская власть столкнулась с трудностями, оказавшимися в данной ситуации непреодолимыми. В первую очередь это было связано с тем, что в рамках сословной монархии было необходимо, чтобы сословие согласилось включить в себя новую, к тому же иноверческую группу, а российское дворянство никоим образом не могло включить в себя евреев[1178]. Однако определенные перспективы для повышения статуса еврейской элиты и обретения ею собственной ниши в рамках имперской административной системы все же просматривались.

Опыт сотрудничества власти с еврейскими депутатами по-разному осмыслялся еврейским населением и властью в последующие годы. Официальная оценка деятельности депутаций нашла отражение в мемории Четвертого еврейского комитета за сентябрь 1826 г. Поводом к рассмотрению вопроса о еврейских депутациях послужило прошение виленского, минского и гродненского кагалов о возобновлении еврейского представительства при комитете. Вероятно, главной задачей составителей обзора было подкрепление доказательствами уже сложившегося в высших кругах негативного отношения к еврейским депутатам. Каждой депутации, по мнению членов комитета, были присущи определенные недостатки: крайняя пассивность – депутатам 1802–1804 гг.; консерватизм и корыстолюбие – депутатам 1807 г. На долю же депутации 1812–1825 гг. выпала целая серия обвинений в инициировании антиправительственных настроений в еврейской среде[1179]. Таким образом, была сформулирована официальная точка зрения на еврейские депутации как на явление бесполезное и даже вредное[1180].