Читать онлайн «Эдинбург. История города». Страница 91

В противоположном, восточном конце Новый город постепенно спускался плавными уступами, превращаясь постепенно во вполне типовые линии доходных домов, которые к 1890-м годам добрались до Лейт-Уока. В некотором отношении это было подобие парижских бульваров, по крайней мере, пригородного бульвара — хотя качество жилья тоже снижалось куда стремительнее, от шикарного наверху до меблированных комнат внизу. Доходные дома оказались наиболее характерным признаком викторианского Эдинбурга, они ухитрялись появляться повсюду, за исключением самых богатых пригородов, и все же не в Лейте их насчитывалось более всего. Скорее их средоточием была противоположная, южная сторона города, за Медоуз, в Марчмонте, Брантсфилде или Мерчистоне. Чем дальше от центра, тем фешенебельнее выглядели здания. Мало-помалу такие дома, сколь угодно представительные, сменялись более типичными пригородными коттеджами в Грейндже. Тамошние виллы производили впечатление, и хотя вряд ли могли соперничать с классикой первого Нового города, однако соблазняли разнообразием. Эркеры приобрели популярность именно тут и уже отсюда распространились по другим городам. В садах цвели сирень и ракитник, и прекрасно соответствовали коротким зимним дням в Эдинбурге, когда в гостиной требуется больше света, чем способен предложить простой георгианский дом с окном в фасаде. Наконец Далри, Горджи и Слейтфорд-роуд изобиловали рабочим жильем, построенным вплотную, дом к дому, изредка разделенным каналом или железной дорогой. Они окружали старинное городское ядро.

Доходные дома возводили из камня, поэтому они используются по сей день, и в них проживает около трети населения города. Именно они прежде всего и делают Эдинбург шотландским городом (или по-настоящему европейским, ведь Париж и Вена тоже таковы). Совсем иначе дело обстояло в Англии, где рабочие жили в вытянувшихся вдоль улицы в ряд одинаковых кирпичных домах с индивидуальным входом. Арендуемое жилье порождало общие интересы и общую ответственность; ряд кирпичных домов не создавал ни того, ни другого, поскольку предусматривал раздельные «территориальные права». Шотландия не ведала такого явления, как лизгольд, равно как и фригольд, а когда съемному жилью требовался ремонт, несколько собственников вынуждены были искать общего согласия. В своем викторианском виде квартиры могли показаться тесноватыми. Но рабочим они нравились. В 1860 году возникла ассоциация, поощрявшая строить и покупать собственные дома. Исполнительный комитет провел опрос, строить ли дома в шотландском или английском стиле. Ответы демонстрировали патриотизм: «вопрос гласил, должны ли они рекомендовать английскую систему отдельных домов или шотландскую систему квартир; и замечательно, насколько комитет и чуть ли не каждый рабочий, которого опрашивали, оказались привержены идее сохранить старинный национальный характер постоянных мест проживания». Англичане могли бы предположить, что шотландцы предпочтут жить в отдельных домах, но «комитет полагает, что вся эдинбургская архитектура — как, впрочем, и парижская — основана на куда более глубокой социальной философии. Пословица, гласящая, что дом англичанина — его крепость, отражает весьма эгоистичную, если не бессмысленную идею».[360]

И все же среди нарастающего разнообразия стилей город сохранял гармоничность. И снова точнее всего сопоставить его с Парижем, где даже после реконструкции барона Османа рядом можно увидеть архитектуру трех столетий. В Эдинбурге тоже возможно узреть нечто старинное и проследить его последующие градации, от строжайшей классики до самой живой позднейшей эклектики. Мы едва ли ожидаем гармонии от викторианских городов, и Эдинбург вовсе не застрахован от натиска современности (которая наступает полным ходом). Но викторианский город никуда не пропал. И это не случайно.

Пусть архитектура была разнообразной, все вариации оставались под строгим контролем, вновь благодаря шотландской феодальной системе, которая позволила без серьезных проблем перейти от средневекового бурга к современному городу. Это может показаться парадоксальным: большинство европейских стран к тому времени уже распрощалось с феодализмом. Однако в Эдинбурге и в Шотландии в целом систему лишь рационализировали и «настроили» применительно к новым потребностям, каковые вряд ли могли быть известны в Средние века.

Феодальная иерархия сохранилась, но аристократия осуществляла свою власть весьма изобретательно. На вассалов были наложены всевозможные ограничения, даже повинности, определявшие, как следует использовать и застраивать землю. Это распределение прав и обязанностей казалось неравным, но оно подразумевало соучастие и партнерство. Система в конце концов не признавала ни абсолютной собственности, ни контроля со стороны индивидов, свободных от юридической ответственности. Скорее, по мере того как городское развитие набирало темп, земельными участками и застройкой интересовалось все больше людей. Выгоды были очевидны и тоже делились на всех. Феодализм в современном облике предлагал безопасность инвестиций, устанавливал нормы, которые гарантировали, что долговременное качество не принесут в жертву краткосрочной прибыли. Возникла своего рода саморегулирующаяся система, предлагавшая хотя бы что-то всем, кто имел к ней отношение.[361]

Феодальные списки повинностей превратились в тщательно проработанные документы, определявшие широкий спектр текущих задач. Теперь уже мало было просто определить расположение улиц и направления застройки — документы подробно оговаривали особые условия строительства, например, использование конкретных материалов, даже песчаника из конкретных карьеров. К примеру, на Хоум-стрит запрещалось возводить на задних дворах сооружения выше семи футов или ставить паровые двигатели. На Толкросс некоему застройщику предложили «привести в порядок и содержать улицу, дороги и общую канализацию». В Мерчистоне сюзерен позволил себе указать, что допускаются лишь «виллы или отдельные жилые дома с садами или территорией для развлечений, где могут селиться представители высшего и среднего класса»; социальные предрассудки редко выражались столь откровенно. В Крэйглейте дома полагалось строить по отдельности, но запрещалось иметь «высокие» или «низкие» двери, то есть разделять на квартиры с собственными входами. В Тринити правила застройки формулировали осторожнее, но из них следовало, что тут намерены строить виллы с большими садами. Так и продолжалось.[362]

Иногда согласие достигалось с трудом. Застройка обширного участка между Лейт-Уок и Истер-роуд не начиналась, пока не был принят чрезвычайно подробный план. Первоначальный проект, составленный архитектором Уильямом Плейфэром, предусматривал площади и кварталы четвертого Нового города. Вассалам предоставили гарантии того, что для застройки будут установлены минимальные цены. Эти цены все равно оказались чересчур высокими, и строительство пришлось отложить. Понадобилось вмешательство сессионного суда, чтобы отменить условия бессрочной аренды в 1880 году, после чего территорию застроили скромными арендуемыми домами.

Но в целом жилье в Эдинбурге дешевым не было. При феодальном строе наблюдался стойкий интерес к приобретению доли в застройке и к последующему получению прибыли. Это привело к росту цен на недвижимость. За равную арендную плату здесь предоставлялось меньше жилого пространства, чем в английских городах. Поэтому приходилось вести более плотную застройку, чтобы обеспечить доход. В итоге строили многоквартирные дома, набирая нужную цену «по совокупности», а плотность заселения в свою очередь увеличивала стоимость проживания. Так что внешность Эдинбурга отнюдь не изменилась в викторианских пригородах настолько, насколько могла бы измениться. Только появление районов бунгало в XX веке придало городу совершенно новый вид.[363]

В других отношениях, — таких как безопасность владения, гарантированный эффект модернизации, продажа земли по себестоимости, — феодализм во многом оставался благом. Фактически он позволил Эдинбургу развиваться. Классическое наследие сменилось количеством и качеством викторианских домов и вилл, которые преобразовали городской ландшафт. И все же в этих либеральных пределах город продолжал производить впечатление гармоничного — и продолжает по сей день.

Таков был Новый город — точнее, города. При этом как-то упускают из внимания Старый город, который, казалось, застыл во времени, когда буржуазия покинула его в начале XIX века. Он пытался поспевать за общим подъемом экономики Эдинбурга, изыскивая возможности разместить все большее число людей в многократно поделенные квартиры, где когда-то обитали сливки общества. Этих людей насчитывалось 30 000 — максимальное значение — по данным переписи 1861 года. Среди прочего из переписи явствовало, что в Старом городе 1530 однокомнатных квартир, где проживают от шести до пятнадцати человек в каждой; спать им приходилось посменно. В доме Миддла Милмаркет Стэйр на Каугейт было пятьдесят девять квартир на 248 жильцов — и ни одного туалета. В подобных домах доступ в квартиры осуществлялся с темной и узкой каменной лестницы, куда выходили двери квартир. Жильцы шарили во мраке в поисках замочных скважин, так как соседние дома стояли вплотную, и дневной свет на лестницу не проникал. В Старом городе имелось 120 квартир вообще без окон, а еще 900 помещались в сырых и темных подвалах. Эти квартиры выходили в грязные, изрядно унавоженные проулки. Общая канализация отсутствовала. Всю воду приходилось вручную таскать вверх по лестнице, использованную же попросту выливали в окно, и она стекала по мостовой и скапливалась в выгребных ямах. Единственными стоками для нечистот были «мерзкие желобы», открытые канавы, нечистоты из которых дождевая вода смывала в Ферт-оф-Форт — причем по пути жижу частично вычерпывали на удобрение огородов и пастбищ. Зловоние в окрестностях Холируда было таково, что королева Виктория отказалась поселиться во дворце, когда посещала шотландскую столицу, и предпочла остановиться у герцога Боклю в Далките.[364]