Читать онлайн «Эдинбург. История города». Страница 103

На ином уровне воздействие войны на Эдинбург обернулось существенным расширением полномочий шотландского правительства, соответствующим грандиозному расширению полномочий правительства Великобритании; обоим правительствам предстояло сохранять эти сильно расширившиеся полномочия и после окончания войны. Покуда стране угрожала опасность, никто не возражал, в Шотландии не больше, чем в Англии. Однако премьер-министр Уинстон Черчилль все же позаботился о том, чтобы задобрить шотландцев. В годы Первой мировой ему и другим политическим лидерам приходилось зорко следить, не проявятся ли в находившемся под влиянием социалистов Глазго признаки подстрекательства к мятежу. Поэтому необходимая для ведения войны централизация ни в коем случае не должна была вызвать недовольства у шотландцев. К счастью, в Эдинбурге ныне пребывало министерство по делам Шотландии, и централизацию можно было осуществлять при его посредстве.

История министерства по делам Шотландии во время войны рассказана выше. Здесь же следует отметить, с каким удовольствием оно взяло на себя роль «коллективного интервента». Роль эту оно потом стремилось всячески разыграть, даже спустя три десятилетия после заключения мира, используя в качестве рычага убеждения крах традиционной экономики на западе Шотландии. Министерство по делам Шотландии полагало, что способно не столько реформировать, сколько модернизировать экономику страны, если только распознает, какая тяжелая промышленность понадобится в будущем. Такая политика требовала крупных инвестиций без видимой отдачи, но платил-то Лондон. Наконец Шотландия стала производить автомобили на западе и на востоке, используя сталь из местности между ними, одновременно выплавляя на севере алюминий и выпуская бумагу в отдаленном Хайленде. После 1979 года Лондон платить перестал. Историк министерства по делам Шотландии Джон Гибсон едва сохраняет официальную объективность, описывая закрытие предприятий: «Это был жестокий удар, и соль на рану сыпали раздававшиеся со стороны и отметавшие всякие упреки замечания о политике регионального развития в Шотландии 1960-х, краеугольным камнем которой были заводы в Линвуде и Батгейте, Инвергордоне и Лохабере, наряду со сталепрокатным заводом в Рэвенскрейге, Ланакшир».[418]

Об Эдинбурге Гибсон вообще не упоминает. Только этот город в Шотландии не попал в «ласковые сети» региональной политики. Архитектор, доктор Гэвин Маккроун, писал, что исключение Эдинбурга может показаться «абсурдным». Статус Эдинбурга как столицы Шотландии, наверное, в данном контексте не очень важен, но, по крайней мере, город являлся «наиболее естественной точной роста» для окружающего региона. Однако «его экономика процветает даже без помощи политики регионального развития, и найдется, конечно же, много подходящих мест для развития промышленности в районе строительства, непосредственно за городской чертой. Поэтому требование включить Эдинбург в план, возможно, не однозначно… но данное положение нужно тщательно рассмотреть». На деле, без тяжелой промышленности и региональной поддержки, Эдинбург преуспевал больше регионов, имевших то и другое.[419]

Мало-помалу стали возникать сомнения относительно власти центрального правительства и государственной власти вообще. Поскольку Англия оставалась самой крупной частью Соединенного Королевства, статистическая система, вероятнее всего, должна была следовать английским нормам. Однако шотландцев с самого 1707 года всегда предоставляли самим себе. Если они объединялись в поддержку чего-то своего, «доморощенного», англичане были рады им это позволить, вмешиваясь только в тех случаях (признаться не столь уж редких), когда шотландцы предпочитали не объединяться, а враждовать между собой.

Централизация подвела итог этому беззаботному времяпрепровождению. Например, после Первой мировой войны правительство Великобритании вмешалось в шотландское жилищное строительство и продолжало вмешиваться в него и после Второй мировой. На строительную практику Шотландии, продукт долгих веков самостоятельной истории, оказывался сильнейший нажим. Повсюду камень меняли на кирпич, вместо многоквартирных домов строили коттеджи, вместо городских джунглей создавали города-сады. Можно сказать, что большинство домов, возводимых ныне в Шотландии, похожи не на шотландские дома, а на английские. Местные условия все же заставляют порой вспоминать былой опыт. Известковый раствор крошится в сильную стужу, поэтому не покрытые галечной штукатуркой здания скоро начинают выглядеть обветшавшими; тем, кто никогда об этом не задумывался, стало ясно, что английскому дому, спроектированному для щадящего климата, нужна шотландская штукатурка для противостояния климату суровому. Но в промышленности по обе стороны границы действуют единообразные правила. Лондонские бюрократы устанавливают стандарты для строительных материалов, типов и плотности, а шотландские учреждения просто следуют установленным правилам. Чиновники в центре могли и не ведать о какой-то там разнице в природных условиях Англии и Шотландии, а наиболее въедливые настаивали на точном следовании правилам — и надували щеки, заставляя шотландцев злиться на навязывание чуждых норм.[420]

Для городов, разбомбленных немцами, политические прикидки будущего казались после 1945 года необходимыми и желанными. Если исправлять хаотическую городскую застройку, лучшей возможности и представиться не могло. Пристальному рассмотрению подверглось все: жилье, дороги и коммерческие здания. К 1960-м годам стали очевидны последствия такой политики, а в XXI веке нам приходится их расхлебывать. Зачастую они воплощены в развалинах городов, неузнаваемых для предыдущих поколений и неудобных для нынешнего. Снос домов можно простить, если он не спровоцирован утопическими намерениями. Но для того, что получилось в итоге, изобрели противоположность утопии — антиутопию. Такой участи избежал лишь Эдинбург — и то едва-едва.

До войны в Эдинбурге городским планированием занимались мало. Общенациональные политические партии не всегда соперничали на местных выборах, и городским советом заправляла непрочная коалиция, зачастую из среды представителей малого бизнеса, именующих себя прогрессистами. На самом деле будучи реакционерами, они преследовали всего две цели: не пускать к власти лейбористов и снижать местные налоги. Сэр Уильям Дарлинг, лорд-провост во время войны, нашел в этом повод для гордости: «У Эдинбурга долгая история государственной экономики».[421] Поэтому грандиозные планы социальной инженерии заметной роли не играли. Однако со временем потребовался иной, свежий взгляд на развитие Эдинбурга, не потому что город подвергся разрушениям, а потому что в 1939 году всякое строительство было приостановлено. К 1945 году городу не хватало 10 000 жилых домов — тогда как возвращавшимся с полей сражений героям нужно было где-то жить. Земли в пределах обширных муниципальных границ хватало. И для удовлетворения возникшей потребности столица Шотландии остановила выбор на самом выдающемся городском планировщике Великобритании, Патрике Аберкромби, который уже приступил к восстановлению Лондона. Судя по имени, он не был шотландцем, родом был из Ливерпуля. Вскоре это обстоятельство начнут ставить ему в упрек.[422]

Аберкромби с самого начала подошел к делу неправильно. Он был не только градостроителем по профессии, но и социальным инженером по зову души. И ошибочно принял Эдинбург за Лондон или, наверно, за Глазго, за разделенный город, где разделение на фешенебельные и нефешенебельные районы будет усугубляться, пока кто-то (а именно он сам) кое-чего не предпримет. Верно, что по сравнению с временами, когда все теснились на Королевской миле, среди жителей Эдинбурга существовала пространственная дифференциация. Но это верно для всякого современного города. Городское социум все равно жив, если его скрепляют иные силы, такие как общие ценности, общие и надежные муниципальные учреждения, многовековая привычка к совместному проживанию и — самое лучшее из возможных вариантов — экономические успехи. У Эдинбурга все это наличествовало, тогда как другие города, где занимался планировкой или перепланировкой Аберкромби, подобным похвастаться не могли: будь то Плимут или Халл, которые война сровняла с землей, или Кроули и Харлоу, английские города-спутники. А для него это не имело значения. На Аберкромби куда большее влияние оказывали статистический анализ и то, что можно назвать топографическим детерминизмом. Он, подобно Рескину, предпочел бы видеть Эдинбург стоящим на плоской равнине. А вместо этого кругом были холмы и долины, горы и реки, участки каменистые и болотистые. Они отделяли жителей Эдинбурга друг от друга и препятствовали возникновению чувства общности: для будущего намного лучше относиться к ним так, словно их нет.[423]