Читать онлайн «Борьба и победы Иосифа Сталина». Страница 156

Но, пожалуй, самым несправедливым было обвинение Сталина в поощрении национального гнета и организации «великорусско-националистической кампании». «Известно, что обрусевшие ино­родцы, — писал Ленин, явно адресуя критику Сталину и Орджони­кидзе, — всегда пересаливают по части истинно русского настрое­ния». Ленин призывал «уберечь российских инородцев от нашест­вия истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущно­сти подлеца и насильника, каким является типично русский бюро­крат».

Это тоже откровенно необъективная оценка русских людей; но еще более удивительно, что, по мнению Ленина, руководителями «великорусско-националистической кампании» стали грузины Сталин и Орджоникидзе и поляк Дзержинский.

Предвзятые замечания Ленина на съезде были подхвачены Бу­хариным: «Мы в качестве бывшей великодержавной нации... долж­ны поставить себя в неравное положение... Только при такой поли­тике, когда мы себя искусственно поставим в положение более низкое по сравнению с другими, только этой ценой мы сможем ку­пить себе доверие прежде угнетенных наций».

Сталин легко, с присущей ему логичностью опроверг неспра­ведливую критику Ленина в свой адрес и разбил умозрительные теоретические построения других оппонентов. Возражая Бухари­ну, он напомнил, что совсем недавно тот выступал с позиции на­ционального нигилизма против права наций на самоопределение, «а раскаявшись, он ударился в другую крайность». Он пояснял: «Дело в том, что Бухарин не понял сути национального вопроса».

Отвечая Бухарину, а по существу и Ленину, Сталин заявил: «Го­ворят нам, что нельзя обижать националов. Это совершенно пра­вильно, я согласен с этим — не надо их обижать. Но создавать из этого новую теорию о том, что надо поставить великорусский про­летариат в положение неравноправного в отношении бывших уг­нетенных наций, — это значит сказать несообразность... Следует помнить, что, кроме права народов на самоопределение, есть право рабочего класса на укрепление своей власти, и этому последнему праву подчинено право на самоопределение...

Русские коммунисты не могут бороться с татарским, грузин­ским, башкирским шовинизмом, потому что если русский комму­нист возьмет на себя (эту) тяжелую задачу... то эта борьба его бу­дет расценена как борьба великорусского шовиниста против та­тар и грузин... только грузинские коммунисты могут бороться со своим грузинским национализмом и шовинизмом. В этом обязан­ность нерусских коммунистов».

Логика Сталина была неопровержима и в высшей степени кор­ректна. Она указывала на глубокое понимание им существа и пси­хологии оттенков национального вопроса. И он не позволил допус­тить умаление русского самосознания. Взрывной реакции от кри­тики Сталина Лениным, на которую рассчитывали сторонники Троцкого, со стороны участников съезда не последовало, и оппози­ционерам не пришлось «потирать руки».

Впрочем, помимо национального вопроса, для горячих дебатов на съезде было достаточно других тем Отражая мнение «обижен­ной» части оппозиции, Косиор возмущенно обвинил партию в дис­криминации оппозиции. «Десятки наших товарищей, — заявил он, — стоят вне партийной работы не потому, что они плохие ком­мунисты, но исключительно потому, что в различное время и по различным поводам они участвовали в тех или иных группиров­ках... Такого рода отчет... можно было бы начать с т. Троцкого...»

Такой выпад Сталин парировал незамедлительно и ирониче­ски: «Я должен опровергнуть это обвинение... Разве можно серьез­но говорить о том, что т. Троцкий без работы? Руководить этакой махиной, как наша армия и флот, разве это мало? Разве это безра­ботица?

Допустим, что для такого крупного работника, как т. Троцкий, этого мало, но я должен указать на некоторые факты, которые го­ворят о том, что сам т. Троцкий, видимо, не намерен, не чувствует тяги к другой, более сложной работе».

Не ограничивая существо темы отдельным возражением, он привел примеры отказа Троцкого от предложения стать замести­телем Ленина в 1922 году и обнажил подоплеку его тактики. В ян­варе 1923 года он сказал: «Мы еще раз получили категорический ответ с мотивировкой о том, что назначить его, Троцкого, замом — значит ликвидировать его как советского работника».

Факты и логика были на стороне Сталина. Можно было быть недовольным политикой Политбюро, но откровенное дистанци­рование Троцкого от живой работы говорило о многом.

И Сталин не без язвительности заметил: «Конечно, товарищи, это дело вкуса. Я не думаю, что тт. Рыков, Цюрупа, Каменев, став замами, ликвидировали себя как советских работников, но т. Троц­кий думает иначе, и уж во всяком случае тут ЦК, товарищи, ни при чем.

Очевидно, — продолжал Сталин уже с откровенной ирони­ей, — у т. Троцкого есть какой-то мотив, какое-то собственное со­ображение, какая-то причина, которая не дает ему взять, кроме во­енной, еще другую, более сложную работу».

Троцкий чувствовал себя как рыба на сковороде. Но, вскочив на эту уничтожавшую тираду, он не объяснил, какие тайные «сообра­жения» мешали ему стать замом Ленина. Вместо этого он облил презрением не только Сталина, но и присутствовавших, высоко­мерно сосредоточив его смысл во фразе: «съезд не то место... где та­кого рода инциденты разбираются».

Впрочем, отношением к себе делегатов съезда Троцкий остался доволен. Если большевик Красин заявил, что никакая группа руко­водителей не сможет заменить Ленина, а фрондер Осинский от­кровенно высмеял Зиновьева, пытающегося играть роль Ленина, то по числу здравиц, которыми завершалось каждое выступление, следующим был Троцкий. Зиновьев, Каменев, Сталин и Бухарин явно уступали ему в популярности.

Генеральный секретарь весьма четко сформулировал свою по­зицию в отношении кадровой политики. Она оставалась взвешен­ной и не считалась с авторитетами. В докладе на съезде Сталин без недоговоренностей подчеркнул: «Нам нужны независимые люди в ЦК, свободные от личных влияний, от тех навыков и традиций борьбы внутри ЦК, которые у нас сложились и которые иногда создают внутри ЦК тревогу».

Завершая доклад, он обратил внимание на усилившийся в руко­водстве фетиш «вождей». Он констатировал, что среди 27 членов ЦК «имеется ядро в 10—15 человек, которые до того наловчились в деле руководства политической и хозяйственной работой наших органов, что рискуют превратиться в жрецов по руководству. Это, может быть, и хорошо, но это имеет и очень опасную сторону: эти товарищи, набравшись большого опыта по руководству, могут за­разиться самомнением в себе и оторваться от работы в массах».

Указывая на образование такого ядра, он отметил, что «внутри ЦК за последние 6 лет сложились... некоторые навыки и некоторые традиции внутрицекистской борьбы, создающие иногда атмосфе­ру не совсем хорошую».

Выполняя ленинские рекомендации, Сталин предложил рас­ширить состав ЦК до 40 человек за счет свежих, новых и независи­мых членов партии и подчинить ему Политбюро; при этом он не без сарказма заметил, что под «независимостью» он подразумевает не их независимость от ленинизма.

Сталин трезво оценивал положение в руководстве партии, и его не могла не беспокоить откровенная недоброжелательность со стороны определенных группировок и лиц, стремящихся укре­пить свое влияние. Еще накануне съезда, на январском Пленуме ЦК, произошел малозаметный эпизод. И хотя позже учебники ис­тории партии избегали упоминания о нем, но он оказал подспуд­ное влияние на всю советскую историю. Дело в том, что уже с доре­волюционного периода в России существовала Еврейская комму­нистическая партия (ЕКП). Действовавшая отдельно, сепаратно от большевиков, меньшевиков и других политических течений, пар­тия имела свою программу, носившую откровенно национальный характер. По существу своей идеологии она являлась сионистской организацией.

Оказавшись в подвешенном состоянии, в 1922 году еврейская партия решила влиться в РКП(б). Члены Политбюро евреи сразу откликнулись на прагматичный шаг «единоверцев», но симптома­тично, что Генеральный секретарь не был поставлен об этом в из­вестность заранее. Внешне это выглядело даже как сговор. На Пле­нуме Сталин должен был выступить с отчетом Политбюро. Одна­ко, нарушив установленный регламент, председательствовавший на заседании Каменев (Розенфельд) неожиданно объявил, что вме­сто намеченного его отчета Пленум заслушает сообщение «о поло­жении дел в дружественной нам Еврейской компартии».

Избегая предисловий и комментариев, Каменев срезу заявил: «Пришло время, товарищи, когда без бюрократических проволо­чек следует всех членов ЕКП принять в члены большевистской пар­тии». Наступившую затянувшуюся паузу прервал попросивший слово Сталин. Конечно, укоряемый в это время Лениным в «вели­корусском шовинизме», он прекрасно понимал, что категориче­ское возражение против предложения еврейских коллег немед­ленно повлечет за собой еще и обвинение в «черносотенстве».