Читать онлайн «Русь Новгородская». Страница 49

Что порождает такой двойственный подход? Московское великодержавное сознание. Почти с младенчества это сознание закладывается в нас имперским миросозерцанием всего нашего общества. Нам трудно воспринимать свое государство не иначе, как империей. Мы, русские, удивительно естественно, даже не желая того, думаем, говорим, пишем и действуем как люди, почти всегда движимые и проникнутые имперским духом.

В представлении многих государственно-общественным устройством Руси едва ли не изначально является именно империя. Она — как бы природное состояние Руси и России. Очень показательно, что русские патриоты, приверженцы империи, воспринимают таких же русских патриотов, но сторонников идеи национальной обособленности Руси, чуть ли не предателями отчизны. Наверное, подобный подход характерен не только для русских, но и для любой имперской нации (британцы, германцы, турки), которые в недалеком прошлом потеряли свою любимую империю и никак не могут свыкнуться с этой потерей.

Мог ли кто-нибудь из Рюриковичей в домонгольский период утвердить над всей Русью абсолютную власть, лишив других князей их владений? Эта затея была бы сродни безумию. Против такого мечтателя восстали бы все Рюриковичи. Однако в эпоху монгольского господства подобную задачу успешно решили московские князья, опираясь на силу ордынских ханов. Эти князья отчуждали владения у других Рюриковичей без колебаний.

При изучении истории Московского государства создается впечатление, что московские князья изначально, чуть ли не с момента основания Москвы, целенаправленно стремились овладеть всей остальной Русью, которая, в свою очередь, была словно обречена на такой захват. Конечно, подобное впечатление во многом складывается от знания всей последующей истории государства Российского, но при этом присутствует и ощущение, что жизнь русской нации неотвратимо двигалась в предопределенном направлении.

Нацеленность московских князей на присоединение всех соседних территорий, которые можно было захватить более или менее безболезненно, передалась по наследству и московским царям, и российским императорам. При этом и тех, и других совсем не волновал вопрос: в конечном итоге будет ли благом для русской нации присоединение к ней инородцев и иноверцев?

Духовно-церковный строй двух крупнейших центров русской государственности также обусловил тот факт, что именно Москва, а не Великий Новгород, стала движущей силой объединения Руси.

На протяжении всего Средневековья Православие являлось средоточием духовности русского народа. Церковность пронизывала все сферы общественно-государственной, культурной и хозяйственной жизни нации. Поэтому естественно, что для раздробленных русских земель главная кафедра Русской Православной Церкви имела огромное значение и была их духовным центром.

Место пребывания митрополита, главы Церкви, давало бесспорное преимущество для любого княжества, стремящегося возглавить процесс объединения Руси. Это решающее преимущество Москва получила сразу же, как только стала кафедрой русского митрополита.

Новгородцы долго недооценивали Московское княжество и поэтому не заметили, каким образом «в московском князе Северная Русь привыкла видеть старшего сына Русской Церкви, ближайшего друга и сотрудника главного русского иерарха, а Москву считать городом, с которым связаны религиозно-нравственные интересы всего православного русского народа. Такое значение приобрел к половине XV века удельный москворецкий удельный князек, который полтораста лет назад выступал мелким хищником, из-за угла подстерегавшим своих соседей»{275}.

Новгородская кафедра и ее архиепископ, сколь ни были значимы в глазах самих новгородцев, для всей полноты русской нации оставались лишь частью Русской Православной Церкви. В церковно-административном аспекте Новгород явно проигрывал Москве. Кроме того, Московское государство возглавлял самодержавный князь, а Новгородскую республику — архиепископ, который юридически обладал ограниченной властью. В идеологическом, высшем смысле, власть в Новгородской республике принадлежала Святой Софии — Церкви — архиепископу. Духовный аспект новгородской государственности определял внешнюю политику республики. Великий Новгород имел право (и успешно пользовался им) активно обороняться от внешних врагов, но не был вправе вести превентивно агрессивную политику в отношении своих соседей, с целью их уничтожения или поглощения.

Конечно, Великий Новгород расширял свои владения за счет инородческих племен, но это была довольно мягкая колониальная политика, если ее сравнивать с действиями других государств Средневековья.

Теократическое начало новгородской власти не давало новгородцам импульса к агрессии против единокровных и единоверных соседей даже во имя идеи их объединения. Тем более церковность новгородцев не могла подвигнуть их к борьбе с Московским княжеством, где находилась кафедра главы Русской Церкви.

Москва возвысилась над другими русскими княжествами по многим причинам, «но одною из важнейших по справедливости надобно признать пребывание в ней Русских первосвятителей и усердное содействие их князьям московским»{276}.

Для православного русского человека, жившего в Средние века, высшим авторитетом на земле являлась Церковь. Решение митрополитов избрать Москву местом своего пребывания предопределило политическое лидерство Московского княжества среди всех других русских земель. Московские митрополиты одним своим местонахождением и недвусмысленным одобрением давали мощный заряд объединительной политике московских князей.

В Средние века церковный фактор часто становился решающим в политических взаимоотношениях между государствами. Если Великий Новгород хотел оставаться независимым, ему было необходимо добиться церковной самостоятельности. Политическая логика требовала этого однозначно. Между тем в церковной сфере новгородцы действовали совершенно нерационально. Всеми силами отстаивая политическую свободу, они фактически не предприняли никаких шагов для обретения церковной самостоятельности.

На протяжении многих лет церковных взаимоотношений с московскими митрополитами новгородские архиепископы лишь три раза вступили с ними в более или менее серьезный конфликт. Митрополит Макарий (Булгаков) отмечал: «Других случаев такого противления мы не знаем, а выводить из этих трех мысль, будто новгородские архиепископы искали себе независимости церковной и домогались отделения своей епархии от митрополии, значит, по нашему мнению, преувеличивать дело. Большею частью, особенно когда Новгород находился в добрых отношениях к великому князю московскому, новгородские владыки сохраняли надлежащее повиновение к митрополиту, с честью принимали его у себя, без прекословия отправлялись к нему сами по его требованию и подчинялись его суду и положенному от него наказанию»{277}.

Новгородская республика обладала значительными политическими, материальными и церковными ресурсами для того, чтобы выйти из-под власти московских митрополитов. Однако теократичность Великого Новгорода, приверженность новгородцев к строгому соблюдению канонов и смиренное поведение новгородских архипастырей в вопросах церковной дисциплины вменили политический расчет ни во что.

Когда Москва только-только начинала возвышаться среди других княжеств, Великий Новгород уже давно являлся не только одним из важнейших политических, но и церковно-духовных, центров Руси. Со значимостью и авторитетом новгородского архиепископа в Русской Церкви мог равняться лишь митрополит. Древностью же церковной жизни, обилием православных святынь и особенно сонмом угодников Божиих, служившим новгородцам убедительнейшим доказательством духовной плодородности их земли, с Великим Новгородом мог сравниться только Киев.

Перемещение митрополичьей кафедры из Киева в относительно молодой Владимир еще более возвысил духовный авторитет древнего Новгорода. Когда же митрополиты обосновались в Москве, новому первопрестольному граду, кроме собственно митрополичьей кафедры, блуждавшей долгое время по Руси, равняться с Новгородом в духовном отношении было просто нечем.

Сам факт переноса митрополичьей кафедры из Владимира в Москву не мог не озадачить современников. Признавая митрополита главой Церкви, русские князья, а вместе с ними и новгородское правительство, не хотели признавать над собой политическое главенство Москвы. Ее неожиданное церковное возвышение казалось многим сомнительным в духовно-каноническом отношении. Ведь со времен апостолов существовала традиция, согласно которой кафедра предстоятеля Поместной Церкви находилась в главном городе государства.