Читать онлайн «Разгром конвоя PQ-17». Страница 34

Автор Дэвид Ирвинг

Не объяснялось ли решение первого морского лорда об отводе крейсеров, хотя бы частично, тем, что половину подвергавшейся опасности эскадры составляли американские корабли? Уинстон Черчилль выдвигает это объяснение в своих послевоенных мемуарах, опубликованных впервые в 1950 году газетой «Дейли телеграф». В архивах ВМС нет документов, подтверждающих эту версию. Фактически автором той части мемуаров, в которой описывается трагедия конвоя PQ.17, является капитан 1 ранга Аллен, один из многих авторов, помогавших бывшему премьер-министру в его монументальной работе. Аллен сообщил мне, что это неправдоподобное объяснение действий Паунда былр вписано в мемуары собственной рукой Черчилля, поскольку «он пытался найти отправдания для своего старого друга». Историки утверждают, что при удобном случае, Черчилль имел обыкновение изобретать такие оправдывающие обстоятельства с целью смягчения ошибок своих протеже.

Однако, вопреки утверждениям официального историка,[22] Черчилль в то время не знал, что фатальное решение о рассредоточении конвоя фактически было принято сэром Дадли Паундом. Аллен рассказал мне: «Когда однажды утром в 1949 году я сказал ему <Черчиллю>, что в результате просмотра некоторых официальных документов, а также из бесед с офицерами морского штаба мне стало ясно, что за решения относительно конвоя PQ.17 ответствен Паунд, я увидел на его лице боль и огорчение: он, оказывается, не знал об этом». В мемуарах Черчилля Аллен написал:

«Секретность приказов, посылаемых с ведома первого морского лорда, настолько строго охранялась адмиралтейством, что о действительно имевших место фактах мне стало известно только после войны».

Как бы будущие историки ни истолковали их, влияние приказов адмиралтейства на события в Баренцевом море было абсолютно необратимым. Вскоре после этих событий контр-адмирал Гамильтон писал адмиралу Тови: «Хотя я никоим образом не стремился к бою с „Тирпицем“, казалось весьма вероятным, что мне не удастся избежать его. Очевидно, „Кеппел“ оценил обстановку так же; переданные им намерения, как и одобрение мною идеи присоединения эсминцев сил охранения к крейсерам, основывались исключительно на этой оценке. Рассредоточение конвоя в водах, кишащих немецкими подводными лодками и доступных авиации противника, могло означать только одно: непосредственную угрозу атаки надводных кораблей противника. В этих условиях казалось бесспорным, что эсминцам гораздо целесообразнее быть рядом с теми силами, которым угрожала такая атака, а не следовать рассредоточенными вместе с судами конвоя».

Гамильтон указал далее на то, что он позаботился, чтобы с конвоем остались двенадцать противолодочных кораблей, несмотря на предложение Брума об отзыве их: «Решение о присоединении к своим силам эсминцев я принял без малейших колебаний».

Адмирал Тови четко заявил в своем докладе адмиралтейству, что, по его мнению, и Гамильтон, и Брум действовали неблагоразумно: «Формулировки радиограмм с приказом крейсерским силам отойти, а конвою рассредоточиться были таковы, что командующий силами ближнего прикрытия Гамильтон имел все основания прийти к заключению, что атака „Тирпица“ неизбежна», — согласился Тови. Он добавил, что в этих условиях действия Гамильтона, приказавшего эсминцам охранения конвоя присоединиться к крейсерам, он, Тови, считает правильными. «Однако, отойдя от конвоя и не получив дальнейшей информации, подтверждающей впечатление, что „Тирпиц“ находится в непосредственной близости, Гамильтон, как я полагаю, должен был отпустить эсминцы и дать им указание присоединиться к конвою. Их роль в борьбе с подводными лодками, даже в условиях, когда суда рассредоточены, была бы существенной, и если бы появились линейные корабли противника, эсминцы могли бы причинить им существенный урон и беспокойство, особенно в условиях плохой видимости».

Черчилль также отразил эту критику в своих мемуарах: «…к сожалению, — пишет он, — эсминцы из сил охранения конвоя тоже отошли». Капитан 3 ранга Брум, удрученный и встревоженный возможными подозрениями, что он так или иначе виновен в этом, написал в ответ: «Это заявление способно создать впечатление, что миноносные силы находились перед свободным выбором: остаться с конвоем или отойти с крейсерами. Отход эсминцев, находившихся под моим командованием, вовсе не является случайной неудачей; это произошло в результате прямого приказа адмиралтейства рассредоточить конвой. Этот приказ мог быть оправдан только близостью противника, а такая обстановка диктовала мне необходимость находиться со своими эсминцами рядом с крейсерами».[23]

Когда Брум понял, что произошла роковая ошибка, он изменился в лице. B течение всего периода поспешного возвращения в Лондондерри это был совершенно надломленный человек.

Во время этого поспешного отхода на запад Гамильтон и его офицеры по-прежнему считали, что «Тирпиц» находится в море и, идя позади них, приближается к судам конвоя. Весь личный состав на кораблях все еще находился на своих местах по боевой тревоге, а корабли по-прежнему полным ходом неслись через туман, не обращая внимания на множество плавающих льдин и небольших айсбергов. Но пока ничего не произошло. События последних нескольких часов оказали на офицеров и матросов потрясающее воздействие: все они считали, что немецкие корабли вот-вот нападут на рассеянные по морю суда конвоя, а в это время боевые корабли союзников, на которых они служили, полным ходом отходят на запад! Вплоть до момента получения радиограмм адмиралтейства Гамильтон считал, что «Тирпиц» может появиться около конвоя самое раннее в полночь или — если с ним будет «Шеер» — не ранее 02.00 5 июля. Серия из трех радиограмм адмиралтейства — одна срочная и две весьма срочные — заставила Гамильтона предположить, что адмиралтейство получило в свое распоряжение «новую информацию», на которую намекало два часа назад, и что «Тирпищ», следовательно, находится в море в непосредственной близости от конвоя: «Я и действовал в соответствии с этим». Если Гамильтона не склонили бы к такому выводу, он, несомненно, задержал бы свои силы ближнего прикрытия на прикрывающей позиции до тех пор, пока конвой полностью не рассредоточился бы, и только после этого покинул бы его, и это было бы воспринято судами менее болезненно. «Я опасаюсь, — сказал он Тови двумя днями позднее, — что воздействие на моральное состояние людей было плачевным».

Так оно и было в действительности: офицер слабо вооруженного американского грузового судна «Джон Уайтерспун» записал в своем дневнике в тот вечер: «Получен приказ рассеять конвой. Невероятно, но нас бросили на произвол судьбы без защиты — некоторые суда не вооружены. На горизонте виднеются суда, идущие в разных направлениях. Некоторые идут в группах по два, по три судна. Мы идем одни…»

А как действовали двенадцать кораблей охранения, оставленных Брумом с конвоем?

Именно на них положился контр-адмирал Гамильтон, выразив уверенность, что по крайней мере часть судов конвоя будет обеспечена защитой.

Сторожевой корабль «Дианелла» (командир лейтенант Рэнкин) истолковал последний приказ Брума буквально и лег на курс, ведущий прямо в Архангельск. В 23.00 корабль ПВО «Паломарес» (командир капитан 1 ранга Джонси), являясь старшим по рангу кораблем после ухода эсминцев во главе с «Кеппелом», просигналил всем кораблям охранения: «Рассредоточиться и следовать самостоятельно». Однако несколько позднее командир «Паломареса» понял, что, рассредоточив корабли охранения, он оставил свой корабль настолько же уязвимым для атак подводных лодок, насколько уязвимы были торговые суда. Поэтому он передал на тральщик «Бритомарт», шедший в семи милях севернее, сигнал: «Подойти ко мне», а десятью минутами позднее — указание: «Займите место на моем левом траверзе на расстоянии одной мили. Курс семьдесят семь градусов, скорость одиннадцать с половиной узлов». Вскоре после этого «Паломарес» приказал тральщику «Хэлсион» занять место на своем правом траверзе. Командир «Бритомарта» капитан-лейтенант Стэмвиц писал позднее: «Мне представлялось неправильным, что мой противолодочный тральщик используется только для защиты хорошо вооруженного корабля ПВО. Но командир „Паломареса“, по-видимому, был больше озабочен безопасностью, своего корабля, чем судов конвоя». Противолодочные корабли «Бритомарт» и «Хэлсион» в этом положении, разумеется, были хорошо защищены от нападения авиации.

Сторожевой корабль «Ла-Малоне» и однотипный с ним «Лотос» сначала шли совместно на восток, причем «Лотос» незадолго до этого пополнил запас топлива. «Туман рассеивался тогда, когда мы больше всего нуждались в нем», — записал в тот вечер офицер-гидроакустик на «Ла-Малоне» лейтенант Карадэс. Сторожевой корабль «Поппи» шел неподалеку от них, а небольшой завоевавший общие симпатии противолодочный траулер «Айршир» шел на некотором удалении. В течение двух часов шифровальщики усердно работали над расшифровкой продолжающегося потока радиограмм из Уайтхолла: «Подводным лодкам приказали занять определенные позиции, — записал Карадэс, — и мы были уверены, что немецкий флот находится в море». К полуночи рассредоточение судов и кораблей было завершено, и, как казалось, пока успешно.[24]