Читать онлайн «Становление Европы: Экспансия, колонизация, изменения в сфере культуры. 950 — 1350 гг.». Страница 100

Прямые исторические последствия миграционных и межэтнических процессов эпохи Высокого Средневековья мы видим и сегодня. В наше время, когда носители немецкого языка из стран Восточной Европы продолжают переселяться в Германию, когда люди гибнут в борьбе за право Британской короны на ирландскую землю или против него, становится понятно, что фундаментальные политические проблемы XX века глубоко уходят корнями в динамичную эпоху завоевания и колонизации шести- или семивековой давности. Экспансия Средневековья оказала на культурное самоопределение и политическое будущее жителей кельтских островов или Восточной Европы бесповоротное влияние.

Утверждение новой аристократии, строительство замков, развитие городов, новые сельские поселения, развитие письменной документации — все эти процессы обусловили фундаментальную трансформацию затронутых ими регионов по периферии католической Европы. Политические последствия были различны. О государствах завоевания в Бранденбурге и Ольстере уже шла речь в Главе 2. Однако помимо них были и другие примеры. По всем окраинам Европы можно было встретить военизированные общественные образования. Особенно ярким примером служит Орденштат — государство Тевтонских рыцарей, которым правила иноземная религиозно-военная аристократия, так и не сумевшая интегрироваться в местное общество (с натяжкой аналогом можно считать Родос). В других регионах тоже существовали свои государства-форпосты и «утремеры» — в Леванте, Греции, землях кельтов. Во многих случаях самым удачным определением такого рода областей можно считать «полупокоренные страны». Наглядным примером служит Ирландия; еще одним — Уэльс до 1282 года. Вероятно, подобным же образом можно охарактеризовать и государства крестоносцев. Главенствующее в политическом плане население, состоящее из ведомых рыцарями и духовенством эмигрантов, ядро которых составляли бюргеры и отчасти крестьяне-фермеры, оставалось тем не менее меньшинством и противостояло значительному большинству автохтонного населения, говорящего на другом языке, имеющего иную культуру, иную структуру общества и зачастую — иную религию. Это меньшинство было вынуждено обеспечивать себе безопасность, доходы и власть, подавлять или «переделывать» коренное население. Порой сразу за весьма зыбкими стенами колониальных городов и фьефов лежали независимые от них исконные государственные образования: гэльские или литовские королевства, греческие или исламские государства, давно вынашивавшие планы реванша и возрождения. В подобных государствах война и соперничество между приезжими и местными, поселенцами и исконным населением воспринимались как должное и составляли неотъемлемую сторону жизни.

Не все местные правители оказывались настроены враждебно к эмигрантам. Во многих случаях чужеземцев приглашали и поощряли как раз местные аристократы в стремлении обрести преимущество над политическими соперниками. Альянс с могущественными иноземцами мог быть заманчивой перспективой для тех вождей, кто проигрывал в политической борьбе или желал подняться над своими пэрами. Наглядным примером такого рода служит Дермот Макмарроу Лейнстерский, который для восстановления своего королевства привел англо-нормандских наемников. Точно так же нормандцы захватили свой первый плацдарм на Сицилии благодаря содействию раскольника-мусульманина эмира ибн-ат-Тимнаха{1001}. «Христиане совсем близко, — советовал один ливонец перед лицом натиска литовцев. — Давайте поскачем к Магистру [Тевтонского ордена]… Давайте вступим в добровольный союз с христианами и отплатим тогда за наши невзгоды»{1002}. Связь между могущественными внешними силами могла дать решающее преимущество в междоусобных конфликтах. Например, Генрих I Английский сумел переманить на свою сторону подающего надежды валлийского князя, пообещав вознести его «выше любого из твоего клана… так что весь клан твой станет тебе завидовать».{1003}

Перемены, о которых идет речь, были не только следствием завоевания. XI, XII и XIII века отмечены плеядой энергичных правителей, которые осознанно проводили политику преобразований. Альфонс VI королевства Леон и Кастилия (1065–1109) женился на дочери французского княжеского рода, приветствовал приезд в его страну французских рыцарей, духовенства и бюргеров, установил тесные контакты с папством и Клюнийским орденом, переделал церковный обряд на римский лад, возможно, выпустил первую кастильскую монету и основал новые городские общины, наделив их городскими свободами. Давид I Шотландский (1124–1153) отчеканил первые шотландские деньги, учредил в стране новые монашеские ордена, всячески поддерживал иммигрантское сословие в лице англо-французского рыцарства и развивал торговые города. В Силезии основание немецких сельских населенных пунктов на базе германских законов, а также создание городов с конституциями по образу и подобию тех, что существовали в саксонских центрах ремесла и торговли, происходило под покровительством герцога Генриха Бородатого (1201–1231), у которого и мать и жена были немецкие дворянки.

В большинстве случаев такая позиция позволяла правителям сохранить династию, даже если подвластное им общество претерпевало культурные и социальные преобразования. В Шотландии, Силезии, Померании и Мекленбурге аристократов из-за рубежа приглашали сами местные династии, и во всех случаях эти династии сохранились. Такие правители плыли по волне перемен. Другие политические образования, наподобие валлийского княжества Гуинет, двигались в том же направлении, но в гораздо менее благоприятных условиях, с опозданием и слишком медленно. Гуинетские князья XIII века строили каменные замки, покровительствовали новым городам-боро и издавали хартии, так что к 80-м годам XIII века, когда княжество было окончательно завоевано, своим политическим устройством оно больше, чем когда-либо, походило на противостоящую ему Англию. Не надо обладать каким-то особенным воображением, чтобы представить себе иной ход политического развития для Уэльса — например, подобный тому, что переживали Мекленбург, Померания или Силезия: кто-то из рода Лливелинов вполне мог бы назвать себя королем Эдуардом, изъясняться по-английски и приглашать в страну английских рыцарей и бюргеров. Хотя резонно предположить, что наличие обширной унитарной метрополии, каковой являлась Англия, в отличие от раздробленных государств типа Германского королевства делало эту альтернативу маловероятной{1004}! Зато вполне реальный, а не умозрительный контраст Уэльсу представляла собой Шотландия — другое государственное образование кельтского происхождения, которое в XII–XIII веках пыталось встать на путь преобразований. Отличие, однако, состояло в том, что в Шотландии этот процесс начался раньше, в отсутствие прямой угрозы и под эгидой могущественной династии. Таким образом, в эпоху Эдуарда I неспешно развивающееся государство Лливелинов претерпевало очередную массированную агрессию, в то время как королевство скоттов уже было достаточно жизнеспособным. И выжило оно благодаря тому, что в большей степени походило на Англию. Выжило под руководством династии англо-нормандского происхождения, пришедшей в Шотландию на волне колонизации XII столетия. Давид I знал, что делал.

Иммигрантская знать может искать утверждения в новой для себя стране разными способами: путем экспроприации, путем ассимиляции либо нахождением новой экологической ниши. В первом случае автохтонная аристократия истребляется, высылается или вытесняется на более низкую общественную ступеньку и ее место занимают пришельцы. Классический пример — Англия после 1066 года. Аналогичные ситуации имели место в отдельных районах Ирландии и Уэльса и в некоторых германских марках. Во втором случае иммигранты сначала оседают на земле, предоставляемой им местным правителем или влиятельной церковью либо женятся на наследницах местных фамилий; они добиваются влиятельного положения, опираясь на существующие ресурсы, но не вступают в смертельную схватку с местной знатью. Первоначальное утверждение чужих аристократов в Шотландии и Померании служит хорошим примером такого варианта развития. И наконец, существует возможность, что такая знать станет поддерживать свое существование за счет эксплуатации новых ресурсов, захвата для себя новых, больших или малых, владений из отвоеванных у леса или болота земель, создания новых хуторов и деревень либо за счет доходов от развития городов и торговли. Реальная история Высокого Средневековья дает примеры всевозможных сочетаний этих трех форм аристократической эмиграции, но в особенности последняя из трех — создание новой политической ниши для своего господства — имела наибольшее значение.