Читать онлайн «Христианские древности: Введение в сравнительное изучение». Страница 42

Нельзя отрицать, что в ряде случаев приоритет письменных источников «нормален» и эффективен. Но такой подход имеет, с точки зрения критики источников, ряд уязвимых мест. В основе представлений о вторичности материальных или художественных древностей по отношению к «священным текстам» лежат три ошибочных допущения: что эти тексты показывают историческую ситуацию принципиально верно (на самом деле они могут ее искажать, причем искажать тенденциозно); что литература церкви выражает некое единое мнение ее служителей, говоря «cum solo voce» («единым голосом») (хотя множественность позиций, в них заложенная, просто игнорировалась); что тексты отражают, хотя бы на уровне описания, основы верований всей народной толщи, показывая религию масс (в то время как на практике взгляды образованной части общества и массовые верования часто противоречили друг другу).

Опираясь на эту «методическую триаду», историки римской школы рисовали развитие христианства первых веков как постепенное, через «порчу» служебной практики и веры, выделение еретических течений, чреватых схизмами, из первоначально чистой и единой ранней церкви. Это наивное положение и атаковали теологи-протестанты, в конце концов разрушив его и придя к выводу, что «правоверия» и «ереси» сперва просто не было как понятий. Не требовалось и «принудительного единства» — до тех пор, пока одна из ветвей христианства не получила преимуществ.7 Иными словами, по мнению критиков, римская школа изучала церковные древности, закрывая глаза на сложение единства церквей как на исторический процесс; на разнообразие взглядов и практики ранних христианских общин; на литературную «нивелировку» изначальной «полифонии». Опираясь в интерпретации на церковную традицию, она вынуждена была экстраполировать поздние (то есть развитые и потому хорошо изученные) формы на ранний период, предполагая устойчивость и даже неизменность «традиции». Это допущение, как показал позднее анализ, вело к хронологическим и смысловым натяжкам.

Например, приходилось предполагать, что христианская доктрина уже в I в. н. э. должна отчетливо отразиться в древностях; что богатые и знатные неофиты, покровительствуя новой вере, уже в конце I — нач. II в. сформировали те самые кладбища и домовые церкви, которые позднее оказались принадлежащими эпохе Константина; места собраний и публичных богослужений, известные в IV в., напрямую связывали с богослужебной практикой первых групп верующих, и т. д.

Понятно, что исходившая из этих положений римская школа имела тенденцию удревнять находки и памятники. В конце концов «независимые экспертизы», развитие полевой методики и кабинетной аналитики доказали, что древнейшие свидетельства христианства в материальных памятниках появляются лишь в конце II в. Однако это не заставило полностью отказаться от «презумпции правоты» письменного источника и все еще сохраняются целые группы и даже направления, старающиеся «добиться гармонии» письменной традиции с археологическими данными, а то и целенаправленно «создать» такие данные, которые бы подтвердили существующую традицию. Напомним о Э. П. Теста или о методах М. Гвардуччи при анализе граффити на раскопках «трофея» в соборе св. Петра (см. гл. VI-1). (Testa, L962; Guarducci, 1958).

Идея «непрерывности традиции» приводила к ошибкам также и при поиске отражения христианской доктрины в древних изображениях (критика: Newman, 1878). Можно сказать даже, что сама мысль о возможности такого поиска выглядит ложной. Поскольку даты артефактов обычно не имеют абсолютной точности, всегда есть соблазн «спроецировать» более поздние теологические воззрения (например, конца IV-V в.) на ранний материал.8

Впервые на том, что научно установленные даты должны предварять попытки интерпретации, а не наоборот, решился настаивать Пауль Штайгер в ответе Дж. Вильперту о соотношении археологии и веры при натурном исследовании древностей. Штайгер возражал против датировки памятников искусства на основе стилевого сопоставления или с помощью датированных надписей, обнаруженных неподалеку, — например, на том же уровне катакомб. Скоро стало ясно, что без точных датировок изучать историческое развитие — просто бессмыслица.

Контекстуально интерпретация римской школы уязвима еще более, чем хронологически. Уже в 1880 г. Виктор Шультце подчеркивал необходимость истолкования древних изображений с позиций реального контекста (вещественного, архитектурного и др.), в который они включены, а не с позиций норм патристики или догматики. Но на римскую щколу это оказывало мало влияния.9

Пока римская школа изучала и представляла коллегам древности в свете письменных памятников церковной традиции, в протестантских странах (прежде всего в Германии) разрабатывали метод интерпретации, который можно назвать контекстуальным. У его истока стояли Ганс Литцманн и Франц Йозеф Дэльгер. Основанная ими в Бонне исследовательская группа стремилась изучать древности раннего христианства в свете общей культуры Средиземноморья. Предлагались и другие новые подходы, позволявшие использовать христианские древности как материал для реконструкции «народной религии» (Volkreligion) в общем контексте с иными «народными религиями»; многие ученые искали религиозно-исторический контекст для символов раннего христианства в искусстве иудаизма (Dolger, 1928; Suhling, 1930; Judge, 1960, 4-14). «Боннская группа», предложившая изучать материалы раннего христианства в общем культурном контексте, скоро заняла ведущее место в области научной интерпретации, и в тридцатые-сороковые годы путы догм ослабли. Преемник Дэльгера Теодор Клаузер еще больше сплотил группу, проделавшую огромную работу для подготовки к публикации знаменитого Reallexicon а и ежегодника «Jahrbuch fur Antike und Christentum».

Сейчас, в самом конце XX в., конфессиональный подход к христианским древностям уже не имеет былого влияния. Не является «разграничительной линией» и методика («христианские археологи» заимствовали и постарались усвоить все богатство аналитико-интерпретационных методов, накопленных специалистами по древневосточным и античным древностям). Но напряженность в отношениях «античников» и «теологов» все еще сохраняется; можно сказать, что они унаследовали старую тяжбу: «классическая археология против христианской».

До известной степени это результат воспоминаний об использовании археологии «апологетами», прежде всего католиками. Действительно, всего каких-нибудь полстолетия назад «христианские археологи» вынуждены были исходить из презумпции глубокого, трагического и даже непреодолимого различия между языческим и христианским мирами. Вторая важная причина конфликта коренится в самом распределении материала и, так сказать, внутреннем строении системы исторического знания. Период с конца III до конца VI — нач. VII в. оказался в этой системе как бы «ничьей землей» — «финальные» и пост-античные века бы-, ли слишком поздними для историков-классиков и слишком ранними для Историков-медиевистов. «Античники», к сожалению, долго исходили из некоторых профессиональных предрассудков. К ним можно отнести представление об эпохе упадка античного мира, наступившей с победой христианства, и традиционное для многих нежелание продолжать исследования эпох, следующих за правлением Диоклетиана Кроме того, сказывалась «избирательность» археологии, сохранявшаяся примерно до второй трети XX в.: тогда предпочитали исследовать погребения и невольно останавливались, достигая христианской эпохи, некрополи которой требовали принципиально иного подхода и не содержали привычного для античности богатого материала.

Объединяющей почвой стали результаты практических исследований. Оказалось, что за пределами церковных участков, в рамках хотя бы небольшого «бытового пространства» города или деревни, оба мира, языческий и христианский, тесно переплетены, как в росписях катакомб, где сцены Ветхого и Нового Заветов помещены рядом с Гераклом, поражающим чудовищ.

Хронологической гранью, за которой началось быстрое преодоление разрыва, как и в случае с «конфессиональной дискуссией», было начало 1970-х гг. Именно с этого момента заработала масса новых и возобновился ряд когда-то оборванных проектов полевых исследований на памятниках переходного периода от Восточного Средиземноморья до Британии. Стимулирующее воздействие на преодоление провала «темных веков» оказали работы историков и филологов, обратившихся наконец к раннехристианскому и раннесредневековому наследию, прежде всего научная деятельность такого выдающегося ученого, как Питер Браун, книги которого («Мир поздней античности» и «Культ святых») и сейчас остаются одним из оснований «нового подхода». (Brown, 1971; Brown, 1981). Крупнейшим шагом в исследовании «потерянного звена» истории стала организация общеевропейской' исследовательской программы «Изменения в Римском мире. 400–900 гг.» (European Science Foundation, 1993–1997).10