Читать онлайн «Христианские древности: Введение в сравнительное изучение». Страница 137

Особенно много работ Суслов провел по поручению Археологической комиссии. Самая известная — обследование Софии Новгородской. В XIX в. неумение понять структуру древнего памятника часто оправдывали ссылками на полное или почти полное искажение его. Думали, что и от подлинной Софии мало что осталось. В. В. Стасов считал поздними все приделы, притворы, «все до единого окна во всем соборе», кровлю, покрытие глав — и сравнивал храм с человеком, «который после войны останется без руки и без ноги, с отрубленным ухом, выколотым глазом» (Стасов, 1861, 35–36). Но Суслов показал, что здание не только не погибло — напротив, его архитектурная часть сохранилась удивительно полно. Им были открыты следы полусферического черепичного покрытия глав и полукружий барабанов; чередование полукруглых и щипцовых завершений основного объема; остатки сводов южной галереи, а также множество проемов, остатки колонн в средок-рестии, три уровня ранних полов. Затем им было доказано посводовое покрытие у Нередицкого храма (ранее считавшееся восьмискатным) и Мирожского собора (вместо пофронтонного). Отреставрированные им памятники сразу вошли в «золотой фонд» наследия.

Все же эти интереснейшие исследования нельзя назвать идеальными с точки зрения собственно археологической. Огромный проект изучения Софии Новгородской включал массу зондажей, обмеров и раскопок. Суслов «предпринял окопку внутренних и наружных стен собора для выяснения их прочности и для более яркого представления сохранившихся форм нижней части здания» (Суслов, 1894, 96). В результате все сооружение оказалось отрезанным от окружающего слоя, не была зафиксирована археология вскрытых уровней полов и деталей конструкций. Чувствуется, что памятник все еще воспринимается Сусловым исключительно как явление искусства и архитектуры, а не истории.27

В качестве типичного примера «архитектурно-художественного» подхода к исследованию руин церковного здания можно назвать широкие работы Адриана Викторовича Прахова, известного коллекционера и историка искусства, в 1886 г. во Владимире-Волынском. Тщательное раскрытие остатков здания Успенского собора обеспечило реставрацию нужными материалами, — но проводилось оно без разрешения Археологической комиссии, представленный отчет говорил не об исследовании, но о восстановлении, а опубликованы лишь самые краткие информации о раскопках руин в урочище Старая Кафедра над р. Лугой и описание архитектурных деталей (переписка об этом: Дверницкий, 1899; Он же, 1887).

Альтернативой «художественного» подхода был подход «церковный». Предполагавший интерес к древним памятникам как к святыням, он подчас давал неожиданные возможности для археологического исследования. Так было, например, при неожиданном обнаружении в приделе св. Леонтия (Ростов, Успенский собор) фрагментов храма, принадлежавших XIII в.2

В большинстве случаев, однако, древний храм воспринимался только как произведение искусства и потому его изучают практики-архитекторы или художники, которых мало привлекает историческая проблематика. Это создает крен в сторону художественного и инженерного исследования церквей, что в ранний период деятельности Археологической комиссии явно ощущается. В известной мере даже авторы церковно-статистических описаний XIX в., работавшие в стиле «комплексных монографий» по отдельным памятникам, опережали архитек-торов-реставраторов в подходе к храму как сложному историческому источнику, который необходимо исследовать целиком, включая и поздние наслоения. Отметим, что среди ведущих натурные исследования специалистов по-прежнему нет профессиональных археологов, которые имели бы соответствующую подготовку или практические знания.

Уже первые пятнадцать лет XX в. коренным образом изменили это положение, во многом определив весь ход исследований нового столетия. Это связано с деятельностью молодых членов Археологической комиссии — П. П. Покрышкина, Д. В. Милеева, К. К. Романова и других.

Петр Петрович Покрышкин был увлеченным реставратором в не меньшей, чем Суслов, степени, но постепенно выработал и вполне профессиональный археологический навык. Имея дело в основном с сохранившимися, хотя и искаженными храмами, он начал решать архитектурные вопросы методами археологии, «прочитывая» историю сооружения не только в летописях и архитектурных деталях, но и в их связи с культурными слоями. К сожалению, большая часть его фиксаций утеряна. Регулярного дневника Покрышкин не вел, а отчет, как правило, не успевал написать, отдавая все время реставрационной деятельности (эти недостатки свойственны реставраторам-практикам и по сей день) К счастью, фотография с конца XIX в. уже существенно вовлечена в фиксацию, что позволяет восстановить процесс исследований. Снимки работ на ц. Василия (Овруч) и ц. Спаса на Берестове (Киев) показали прекрасно расчищенные остатки архитектуры, связанные с хорошо зачищенными бровками, стенками и поверхностью раскопов. В известной мере они могут даже заменить стратиграфическое описание.29

Резкое повышение качества методики архитектурных полевых работ определялось завершением выработки общих для всех вообще археологических исследований принципов. Начатое в конце XIX в. обобщение практического опыта, который накопили археологи на памятниках всех типов, от каменного века до позднего средневековья, вызвали к жизни первые серьезные руководства к проведению раскопок. Соединившись с особой скрупулезностью и тщательностью, присущими профессионалам-архитекторам в работе по реставрации шедевров зодчества и с опытом историко-искусствоведческого осмысления русской церковной архитектуры, этот прогресс привел к настоящему перевороту в формировании «банка данных» по церковной археологии Руси.

Заслуги архитекторов-реставраторов в становлении методики исследований отметил в своем руководстве к раскопкам великий археолог

А. А. Спицын: «Исследованием остатков сооружений у нас мало занимались как вследствие дороговизны работ, так и по сложности их. В последнее время, однако, дело получило правильную постановку, перейдя в руки специалистов-архитекторов. Архитектор обращает внимание на план сооружения, материал его, способы кладки, устройство фундамента. Работа сопровождается точнейшими обмерами, чертежами. Главное, что вносит специалист — детальность и точность» (Спицын, 1910, 81). Действительно, обмеры Покрышкина заслуженно характеризовались специалистами как лучшие в Европе; его научная четкость, техническая находчивость, требовательность к научной обоснованности реставраций получили общее признание. «В археологических кругах Европы мало таких фанатиков науки, каким был Покрышкин, мало таких глубоких серьезных исследователей», — писал после его трагической кончины в 1922 г. И. Э. Грабарь (Грабарь, 1922).

Покрышкин одним из первых осознавал необходимость комплексного подхода к исследованиям церковных памятников и высоко оценивал роль археологии. В специальной работе, посвященной методике, говоря о предварительном исследовании, он писал: «При этом обычно опускается из виду изучение почвы с археологической точки зрения; между тем именно беспощаднее всего уничтожаются подземные памятники старины. Здесь техник соприкасается с археологией и обязан иметь в ней познания или обращаться к знатокам».30 Покрышкин прекрасно понял суть археологических исследований как изучения стратиграфии и постоянно подчеркивал, что «должно не только расчищать от засыпей остатки зданий, но следует попутно «читать» землю» (Покрышкин, 1915). Этот ранний русский «манифест» против бесцельной растраты информации, отложившейся в культурном слое, появился в то время, когда во Франции, Англии и Германии процветал еще «деблайяж».

Младший сотрудник Покрышкина, инженер-архитектор Дмитрий Васильевич Милеев (1878–1914), достиг в церковной археологии совершенно замечательных для своего времени успехов. Бескорыстный подвижник (чтобы не сказать аскет), единственной страстью которого было исследование русской архитектуры, художник, архитектор и археолог, он стал постоянным сотрудником Археологической комиссии в 1908 г. — в год, примечательный для русской археологии. В 1907-8 гг.

В. В. Хвойка открыл в Киеве остатки княжеских дворцов и производственных комплексов, что вызвало широкий отклик ученых всей страны. Участники XIV Археологического съезда в Чернигове склонны были рассматривать это открытие как начало новой эры в русской археологии (заговорили даже о находке «киевского форума») — но при условии передачи дальнейших работ в руки центральных научных учреждений. Можно сказать, что открытие В. В. Хвойкой монументальных сооружений в Белгородке и Киеве было последним подарком уходящего века дилетантов вновь родившейся области науки — архитектурной археологии.