Читать онлайн «Христианские древности: Введение в сравнительное изучение». Страница 130

25 Такой же «невещественный» подход явили исследования и реставрация столь важного объекта, как усыпальница прародителей рода Романовых в Новоспасском монастыре (1857). В рапорте Ф. Рихтер акцентирует «археологический интерес» на форме надгробий, а не на ее конкретном воплощении: «Надгробницы по форме В… и под формою С… существующие из простой кирпичной кладки, которыя для археологического интереса полезно оставить в настоящем виде, впрочем предоставляется возможность, не касаясь прежней их формы, обделать белым камнем…» Казалось вполне разумным, например, построить храм из кирпича с белокаменными деталями — вместо цельнокаменного, как ц. Рождества Богородицы во Владимире. О ее подлинных частях реставратор писал: «… по наружному виду не представляла в 1858 г. ничего древнего». (Цит по: Баталов, 1998).

26 Погодин предпочитал старую кирпичную кладку: «Мел — лютейший враг нашей археологии: так густо покрывает он внешность и внутренность наших древних зданий, что делает их совершенно похожими на выстроенные накануне» (Погодин, 1871, 40; Цит. по: Баталов, 1998). Мнения М. Н. Погодина о памятниках существенны — он был на протяжении многих десятков лет издателем журнала «Москвитянин», ориентированным во многом на публикацию «Отечественных древностей и достопамятностей», и мог в известной мере влиять на общественное мнение.

27 Аксаков писал, что в 1862 г. к нему пришел, работая над темой «Переправа князя Олега через Днепровские пороги на Царьград», И. Н. Крамской, «который хочет добросовестно отнестись к этой задаче: изучает одежды, вооружение того времени, устройство судов и проч… Я ему советую резко отличить варягов — тогда еще свеженьких, от племен славянских, которые повлек за собой Олег, и обозначить типы славянских племен, хоть по Нестору». (Ракова, 1979).

28 Конечно, и раньше трезвость взгляда была присуща лучшим исследователям. Оленин требовал убедительных доказательств для атрибуции древностей, противопоставляя воображению холодное археологическое исследование. Он писал Солнцеву: «Я обязан вам сказать… в осторожность, что вы должны худо верить всем наименованиям, данным в Оружейной палате различным предметам… Покойный П. С. Валуев… имел страсть приписывать сии предметы в принадлежность знаменитым людям…» Известен случай, когда Николай 1 пожелал поместить в палаты Романовых серебряную солонку с владельческой надписью боярина Федора Никитича. Ее передали для экспертизы И. М. Снегиреву, который отметил несоответствие даты и обращения к боярину, также как европейский стиль летосчисления и позднюю палеографию.

29 Хотя еще в начале XX в. историки писали: «Нет более невежественных врагов наших памятников старины и искусства, чем большая часть духовенства», — тем не менее в 1843 г. Синод воспретил закраску древних фресок при реставрации, а в 1848 г. издал указ «О наблюдении за сохранением памятников древности» (Ростиславов, 1914, 37). С другой стороны, отношение к церковной старине в «охранительных» кругах правительства можно характеризовать фразой из письма К. П. Победоносцева к Александру III: «Восстановление древних памятников и храмов великое дело. Но еще важнее устройство церквей для удовлетворения первой потребности бедного непросвещенного народа». Власти сравнительно редко финансировали археологические исследования (Победоносцев, 1926, 177; Разгон, 1957, 73-129; цит. по: Баталов, 1998).

30 Поэтому архив Археологической комиссии стал одним из самых богатых сведениями по церковной архитектурной археологии XIX — начала XX в. (хранится в Институте истории материальной культуры в Спб., Фонд 1).

31 В 1859 г. был создан Музей православного иконописания при Академии художеств, в задачи которого входила и организация археологических путешествий. Поворачивается к национальным древностям и РАО. Сперва его члены вели только исследования античности, а труды публиковали на немецком и французском языках. Но в 1849 г. учредили премию за сочинение о российских древностях, в 1851 г. создали Русско-славянское отделение, а с 1860-х начали систематические экспедиции для изучения средневековой архитектуры и археологии (И. И. Срезневский, Бранденбург, Ивановский и др.). Позже их поддержат любители — члены РАО, собиравшие материал (священник А. Виноградов, например, в 1876-80 гг. обмерил и отснял камерой-обскурой до 100 деревянных церквей: Виноградов, 1891; 1892).

32 Знакомству с Уваровым мы обязаны появлением, например, такого активного публикатора материалов Ростовской митрополии и других церковных древностей, как купец А. А. Титов, коллекционер и староста церквей Кремля в Ростове. Вокруг него, в свою очередь, сложился кружок знатоков местной старины. То, что в 1888 г. Ростовский Кремль был признан высочайше утвержденными правилами церковно-историческим памятником — общая заслуга ростовских и московских исследователей. Им же обязана своим существованием сильная школа церковной и архитектурной археологии, по сей день группирующаяся в Ростове вокруг кремля-музея (Рудаков, 1912; Иваск, 1911, № 8, 88–96; 1991 начат регулярный выпуск «Сообщений Ростовского музея», отдельных сборников и монографий).

33 Первый том этого сочинения вышел очень поздно — в 1908 г., когда составлявшие его материалы в известной степени устаревали, но для второй половины XIX в. это была, по сути дела, новаторская работа. Эпиграфика христианства до этого была в России предметом разработки только у А. фон Фрикена и в «Корпусах» В. В. Латышева и И. В. Помяловского, тем паче — раннехристианские граффити и изображения. К тому же в работу была вовлечена вся многосложная ученая литература Запада.

34 Как известно, идея о «принципе тайны» была основой любого исследования христианских древностей еще с XVII в. Целенаправленный поиск «скрытого изображения» догмата в любой надписи, рельефе, фреске — оставался первой задачей «христианского археолога» и в начале XX в. Несмотря на усилия Эдмона Леблана и немецкой протестантской школы, среди ученых Рима, Фрейбурга-в-Брейсгау и других оплотов «конфессиональной» археологии старый подход сохранял влияние; более того, именно теперь в ряде важных публикаций (например, работах Вильперта по живописи катакомб) он был доведен до крайности По сути дела, это была уже подмена поиска «скрытого изображения» — конфессиональной системой «скрытых доказательств» присутствия в древностях ранних христиан таинственного догматического смысла.

35 Первый том «Христианской символики» — работа внутренне вполне законченная: в первой главе ставилась проблема «языка иносказаний», во второй излагался материал по схеме «идея — текст — изображение»; затем обсуждалась символика в текстах и символах-пиктограммах («рыбак», «голубь», «корабль» и т. д.). Второй том, «Символический словарь», посвящен символике животных и растений в средневизантийских древностях с упором на многочисленные русские, в основном иконографические, аналоги; это как бы серия монографий по книжной, естественной и натуральной истории. Третий содержит материалы к ней и предлагает тексты «физиологов», «бестиариев» и т. п. Целиком свод Уварова так и не был напечатан: по смерти Уварова Я. И. Смирнов подготовил перевод «Физиолога александрийской редакции» с комментариями, выступив, в сущности, соавтором, но том не увидел света из-за революции. Сейчас он издан (М., 1997). Тексты хранятся в ГИМе и, возможно, будут когда-нибудь изданы; они снабжены наклеенными оттисками с древних клише.

36 Прохоров настаивал на разработке периодизации и систематизации знаний по русской церковной археологии; пытался привлечь к изучению средневековой архитектуры нетрадиционные источники — например, изображения архитектуры в миниатюрах и иконах, отождествить заставки книг с обликом храма: «квадрат изображает стену церкви, сверху низкий барабан с окнами, на нем купол, покрытый чем-то вроде черепицы, а сверху купола греческий крест. На одном из этих рисунков на верхней части барабана идет вокруг его узорчатая кайма, как это мы видим почти на всех древних наших церквах, где узорчатые каймы барабана затейливым образом выложены на ребро поставленными кирпичами или кахлями». Многое им верно угадано (своеобразие развития церковной планировки на Руси; тип оформления глав ранних храмов и др.), хотя, конечно, встречались грубые (но объяснимые) ошибки, например, поздняя датировка декора Архангельского собора.

37 Исследователь истории русской археологии Г. С. Лебедев отмечает особую роль священства в археологии: «Внушительным дополнением 3 тыс. литераторов и ученых… были 250 тыс. священнослужителей. Священники и иерархи. занимали заметное место и в деятельности Археологических съездов, где обязательным было отделение «Древности церковные», а церковно-археологические публикации от съезда к съезду занимали все более внушительный объем в очередных «Трудах АС» (Лебедев, 1992, 335). Картина еще прояснится, если добавить, что в России того же времени было всего 170 тыс. учителей, 17 тыс. врачей, 18 тыс. артистов и художников.