Читать онлайн «Открытие Франции. Увлекательное путешествие длиной 20 000 километров по сокровенным уголкам самой интересной страны мира». Страница 88

В 1907 году профессор Лавис приехал в Ле-Нувьон-ан-Тьераш (в тот самый край, куда незадолго до этого боялись заходить антропологи), чтобы выступить на вручении ежегодных наград. Лавис был родом из Ле-Нувьона, но уже давно стал выше своего происхождения. В своей речи, которая могла сбить слушателя с толку смесью буржуазных предрассудков и политической риторики, он сказал детям: они тоже перестанут быть обычными крестьянами и станут гражданами чего-то, не имеющего строгого определения и четких очертаний, но прославленного и великолепного, что называется «Родина».

«Маленькие жители лесов и пастбищ Тьераша, чей ум быстр и практичен, от природы склонные к ссорам, вставляющие в свою речь пикардийские слова и выражения, вы совсем не похожи на маленьких бретонцев, которые мечтательно смотрят на Атлантический океан со своих скал и говорят на древнем языке кельтов, или на маленьких провансальцев, которые размахивают руками и кричат на романском языке на берегах Средиземного моря. Прошли те времена, когда Пикардия была для Бретани и Прованса более чужой, чем сейчас Франция – для Индии или Америки… Наша родина, дети, – не просто территория. Это творение людей, которые начали трудиться над ее созданием много столетий назад. Мы продолжаем их работу, и вы в свою очередь тоже продолжите ее».

Не все дети запомнили или хотя бы поняли этот урок национального единства. Накануне Первой мировой войны почти половина солдат-новобранцев и даже несколько будущих офицеров не знали, что в 1870 году Франция была вынуждена отдать Германии часть своей территории. Эльзас и Лотарингия были для них все равно что другие страны.

В любом случае большинство людей хотели, чтобы школа воспитывала чувство национального единства. Жители многих местностей впервые почувствовали необходимость образования, когда на них распространили воинскую повинность. Родители вдруг почувствовали, что неграмотность для них – большая помеха, когда их сыновья стали покидать родной дом и потом присылать из полка письма, которые писали за них товарищи, а товарищ добавлял грубые слова и сальные истории, если имел скверное чувство юмора, и эти письма читал вслух почтальон на пороге дома.

Образование не обязательно означало обучение в школе. Среди протестантов и евреев, читавших Библию, и в тех краях, где мальчиков учили быть странствующими торговцами, уровень грамотности уже был очень высок. Многие родители не пускали детей в школу, когда те были нужны в поле. Инспекторы часто обнаруживали, что девочек часто не посылали в школу, а отправляли работать швеями. Они весь день шили с изматывающей скоростью рядом с родственницами и соседками и учились местным традициям и ценностям, что их матери и считали настоящим образованием.

Но в первую очередь многие родители боялись, что дети, научившись говорить и писать по-французски как парижане, уйдут в город и никогда не вернутся домой.

Их страх был обоснован. Через сто лет после революционного доклада аббата Грегуара Третья республика собрала армию педагогов, чтобы уничтожить дикую границу между диалектами и французским языком. Основой основ образовательной политики стало искоренение диалекта как первого языка. Детей наказывали за произнесение слов, которые они слышали от матерей, когда учились говорить. Ученика, заговорившего на диалекте, заставляли носить палку или какой-нибудь другой знак, который затем переходил к следующему нарушителю. Того, у кого этот знак, называвшийся signum, оказывался в конце дня, пороли, заставляли переписывать строки или чистить уборную. (Когда-то этот способ применяли в семинариях, заставляя воспитанников говорить на латыни вместо французского.) О том, как большинство граждан Франции научились говорить на французском языке, можно рассказывать по-разному. Для не говорившего по-французски школьника это обучение часто было болезненным и унизительным. Особенно мучительным оно было там, где местный язык меньше всего был похож на французский: в Эльзасе, Бретани, Стране Басков, Каталонии, на севере в городах с говорившим по-фламандски населением и на Корсике. Еще живы бретонцы, которые помнят тяжкие муки, с какими они учили французский – «язык, слова которого были похожи на полупустые шкатулки, и ты даже не был полностью уверен, что находится внутри», и бесконечные обиды, которые наносили им ядовитые насмешки учителей и покровительственный тон газетных статей. Бретонцам казалось, быть патриотами Франции – значит унижать свой родной край. Воплощением точки зрения чужаков на Бретань стала Бекассина, героиня популярного комикса, созданного в 1905 году. Бекассина, бретонка, работала в Париже служанкой и попадала во всевозможные смешные неприятности из-за того, что не могла понять даже самые простые французские слова. На ее глупом круглом лице не было ушей, а иногда и рта. Ее костюм был больше похож на пикардийский, чем на бретонский, и ее французский жаргон не имел ничего общего с бретонским языком. Но было не важно, на какой народ похожа эта служанка: она была бретонкой потому, что была глупой, а ее родственники были хитрыми и жадными.

Через много лет, когда образование и умение говорить по-французски стали восприниматься так, словно иного и быть не может, миссионерство педагогов Третьей республики стало казаться некоторым жителям Франции колониальной войной с целью уничтожить местные культуры. Сторонники местной независимости, создавшие свои общественные движения в ХХ веке, считали покровительственное отношение парижан, их ограниченный столичными интересами узкий кругозор и невежество относительно того, что касалось провинций, системой сознательно организованных репрессий. Даже Бекассине они оказали честь – провели против нее почти военную операцию. Однажды вечером в 1979 году три бретонца в униформе коммандос вошли в парижский Музей Гревен, где была выставлена восковая фигура Бекассины, и разбили ее на куски, отомстив за всех бретонских служанок, которых хозяева-парижане эксплуатировали и унижали снисходительным отношением.

По иронии судьбы эти региональные движения за независимость, в отличие от более ранней антиколониальной борьбы на Корсике и в Алжире, были созданы образовательной системой Третьей республики. Большинство людей, которые до этого чувствовали себя бретонцами, научились считать себя французами. Ни один из сепаратистов никогда не говорил только по-бретонски, хотя и мог тосковать по временам, когда большинство его земляков знали только бретонский язык. «Бретонцы, говорившие по-бретонски, – писал в 1975 году Пьер-Жакез Элиас (известный бретонский писатель, поэт и фольклорист), – никогда не чувствовали, что являются частью чего-то, что называется Бретань… Находясь за пределами Бретани, они называли себя бретонцами, но плохо представляли себе, где начинается и где кончается Бретань». Бретонский национализм ХХ века был лишь отдаленно связан с прежними восстаниями бретонцев против налогообложения и воинской повинности. То были выступления на локальном уровне, а это движение было основано на современном понятии государства как единого культурного и административного целого. Породившая его острая тоска о прошлом опиралась на то представление о «родной стране», которое распространяла государственная система образования.

На деле гордость родной провинцией вовсе не считалась признаком отсталости; наоборот, многие рассматривали ее как важнейшую составную часть патриотизма. Одной из сторон политики государства в отношении регионов с 1860-х годов была тактичная децентрализация. Многие учителя были также местными историками, их печалило исчезновение местных языков и диалектов. Некоторые из них вели уроки не только на французском языке, но и на диалекте и считали полезным умение говорить на обоих языках. Они заставляли своих учеников говорить по-французски не потому, что хотели вырвать с корнем культуры меньшинств, а потому, что хотели, чтобы их ученики успешно сдали экзамены, получили возможность открыть для себя окружающий мир и улучшили положение своих семей. Бретань пострадала сильнее, чем большинство регионов Франции, особенно после принятия антиклерикальных законов в 1901 году и последовавшей за этим попытки запретить церковное служение на бретонском языке. Но Французская республика никогда не вела на ее жителей полномасштабное лингвистическое наступление вроде того, которое сделало такой несчастной жизнь эльзасцев и лотарингцев после аннексии их родных краев Германией в 1870 году.

Отступление баскского, бретонского, каталонского, корсиканского и фламандского языков под натиском французского было вызвано гораздо более глубоким и более сложным процессом перемен в общественных отношениях и материальной культуре. Стандартный французский язык разносили по всей стране воинская повинность, железные дороги, газеты, туристы и популярные песни, которые вряд ли можно было спеть на диалекте и сохранить при этом рифмы. Возможно, пропагандируя и навязывая использование французского языка, Третья республика даже продлила жизнь некоторых диалектов: она дала детям еще одну возможность быть непослушными. В 1887 году, через пять лет после введения бесплатного обязательного образования, лингвист, изучавший диалект Майенна, заметил то, что можно услышать и сейчас: «На диалекте Монжана теперь говорят практически одни старики и дети. Старики говорят на нем по-настоящему, а дети любят подражать своим дедам и бабкам, усиливая особенности их произношения, потому что в школе их учат говорить на французском».