Читать онлайн «Открытие Франции. Увлекательное путешествие длиной 20 000 километров по сокровенным уголкам самой интересной страны мира». Страница 72

Наглядные признаки политических и экономических изменений легко обнаружить и даже прочесть. Многие фабрики XIX века работают до сих пор. Почти в каждом городе или селении есть хотя бы один мемориал в честь героев войны, улица, названная в честь генерала или сражения, или здание с гербом одной из двух империй и пяти республик.

В XIX веке в облике Франции произошли значительные изменения. Но их масштаб был так велик, что человек может проехать страну из конца в конец, не заметив их и не догадавшись, что многие пейзажи, которые ему кажутся типично французскими и существовавшими во Франции всегда, на самом деле моложе, чем Эйфелева башня. Каждый знает, что XIX век был временем перемен. Но для многих людей дороги, поезда, образование и канализация были всего лишь обычными новинками по сравнению с полным и необратимым преображением их мира. Когда ищешь подобия для сравнения, в первую очередь, разумеется, приходят на ум уничтожение Аргонского леса в Первую мировую войну, выравнивание Нормандии во время Второй мировой войны и пожары, которые каждый год уничтожают большие площади леса на берегах Средиземного моря и Атлантики. Но даже эти катастрофы все же имеют другой масштаб. Возможно, ближе всего по пережитому опыту к жителям Франции XIX века были люди каменного века, которые видели, как вулканы Центрального массива по-новому перекраивали их горы.

В XIX веке преображение Франции началось с очень мелких индивидуальных побед над зарослями колючего кустарника и болотами. Следующим этапом стало создание монастырских и королевских имений. Затем появились гигантские проекты, которые осуществлялись на средства предпринимателей и государства. К середине XIX века освоение невозделанных земель и осушение болот происходили на огромных пространствах со скоростью несколько тысяч акров в день. Половина вересковых пустошей в Бретани исчезла за половину столетия. Их вскопали и удобрили странствующие артели сельскохозяйственных рабочих и колонии сирот и подкидышей, которых нанимали крупные землевладельцы. Северяне привыкли видеть симметричные по форме поля, плотно покрытые густыми посевами и встроенные в цепочку поставки продуктов в города. Вересковая пустошь без единой тропы, по которой ходят всего несколько убогих грязных овец, казалась им пропадающим зря местом, а не общим для многих пастухов ресурсом скотоводческой экономики. Вскоре лишь немногие люди помнили, что эти вересковые пустоши сами когда-то были ценой мучительного труда отвоеваны у болот и лесных зарослей.

Всеобщая одержимость французов освоением «пустых земель» нашла отражение в политике правительства и в инициативах частных лиц. Качество жизни тысяч людей повысилось. Область Домб в центре восточной части Франции когда-то была «сырой больницей, скрытой в тумане», и четыре пятых ее жителей болели малярией. В 1850-х годах началось осушение ее земель и посадка на них лесов, и через двадцать лет средняя продолжительность жизни местных жителей в Домбе увеличилась с 25 до 35 лет. Песчаная Солонь была вскопана экскаваторами, осушена и засажена лесом; организаторами этих работ были крупные землевладельцы, в том числе Наполеон III. К началу ХХ века жители Солони жили дольше и были на несколько дюймов выше своих родителей, а раньше люди там считали себя здоровыми, если болели только болотной лихорадкой. Область Дубль была непригодной для сельского хозяйства «черной дырой» – краем папоротника и болот между винодельческой областью Либурне и пастбищами Шаранты. Монахи-миссионеры из ордена траппистов в 1868 году поселились там на холме возле деревни Эшурньяк, жители которой болели лихорадкой. Эти трапписты осушили землю и посадили на ней деревья. Сегодня, глядя на пыльную белую почву, ухоженные рыбные пруды и оседающую дорогу, можно лишь вообразить себе прежний Дубль.

Большие территории средиземноморской Франции преобразились при жизни одного поколения. Поля артишоков и клубники на равнине возле Карпантра выживают под жарким солнцем потому, что в середине XIX века была увеличена длина каналов Крапон и Пьерлат, и потому, что в тех местах есть много дешевых иммигрантских рабочих рук. Теперь нужно долго ехать под жарким солнцем на юг, чтобы увидеть область Кро в ее первоначальном облике – каменистую пустынную равнину. Правда, почти всюду в этой области достаточно поскрести ботинком землю, чтобы под ней стала видна прежняя степь – «невозделанная и сухая равнина Кро, каменистая и безграничная» (Фредерик Мистраль). На равнине Русильон, где люди обновили средневековые оросительные каналы и пробурили артезианские колодцы, кажется: уйди отсюда люди – и земля за несколько дней снова высохнет от жажды. У подножия перевала Пейра Дрейта, где холмы Корбьера спускаются к Средиземному морю, облака пыли мчатся по равнине, заслоняя вид на Перпиньян и снежную шапку горы Канигу. На самой равнине, под грохот реактивных самолетов и шахтерских вагонеток, среди развалин бараков военной зоны Ривесалт еще можно разглядеть каталонскую Долину Смерти, куда французские власти в 1941 году интернировали 20 тысяч испанских республиканцев, цыган, евреев и их детей. Эти люди провели последние месяцы своей жизни, помогая удобрять пустыню.

Самым крупным намеренным изменением французской природы было создание на юго-западе страны новой географической зоны. Меньше чем двести лет назад большая часть Ландов представляла собой вересковую пустошь площадью 2 миллиона акров, длиной в пять дней пути и шириной в три дня. Там не росло почти ничего, кроме утесника, ракитника, вереска, молинии, солнцецвета и лишайника. При ясной сухой погоде днем можно было разглядеть на горизонте белую линию Пиренеев, до которых было 100 миль. Зимой отражения облаков скользили по поверхности больших стоячих водоемов, которые наполнялись дождевой водой. Водонепроницаемый слой известняка под почвой делал Ланды похожими на цветочный горшок без отверстия внизу, и этот «горшок» был немного наклонен к огромному барьеру из дюн на атлантическом побережье. Нужно было около десяти овец, пасущихся на 30 акрах Ландской равнины, чтобы удобрить всего один акр черной маслянистой почвы. Имея сто овец, семья из десяти человек могла жить как отверженные или изгнанники в низких деревянных домах.

Сейчас не осталось ни одного клочка тех изначальных Ландов. Сохраненная в прекрасном состоянии деревня Маркез, которая стоит в конце маленькой железнодорожной ветки возле города Сабр, точно воспроизводит первоначальное поселение, только наоборот: когда-то она была оазисом из деревьев посреди безграничной поросшей вереском равнины, теперь она стоит на поляне в самом большом искусственном лесу Европы. В 1857 году появился закон об «очистке и возделывании Гасконских Ландов», ускоривший осушение земель и посадку на них деревьев. И то и другое делалось там еще с доисторических времен, но бессистемно. Наполеон III был воинствующим сторонником этого закона: он сам купил 20 тысяч акров земли в Ландах и создал на этой земле экспериментальную ферму, которую назвал Сольферино – в честь своей победы над австрийцами. 162 коммуны в департаментах Ланды и Жиронда были вынуждены засадить свои общинные земли соснами, а если это не удавалось, продать застройщикам. Тысячи акров земли были проданы с аукциона. Сейчас в руках частных владельцев находится лишь 7 процентов Ландов. За то время, за которое семя становится ростком, земледельческо-пастушескому образу жизни был нанесен смертельный удар. В лесу возникли чугунолитейные и нефтеперегонные заводы и бумажные фабрики. Древнее умение добывать смолу из сосен с помощью маленького топорика, который назывался hapchot, и глиняной чашки превратилось в прибыльную отрасль хозяйства. Канифоль, деготь и скипидар потекли из леса и вернулись назад в виде денег, которые уничтожили сложную иерархию фермеров, арендаторов и батраков.

В 1889 году путешественник приехал в Биарриц на поезде из Бордо, и какой-то старик спросил его, действительно ли Ланды изменились за сорок лет – с тех пор, как старик видел их в последний раз.

«Вы спрашиваете, какими я увидел Ланды?.. Так вот, я их не увидел. Вскоре после отъезда из Бордо поезд вошел в бесконечный лес из сосен и дубов. Иногда среди леса встречались возделанные поляны, на которых паслись несколько очень красивых животных. Но я не забыл уроки географии: «Ланды: обширное голое плато, покрытое песком, заболоченное зимой и обожженное солнцем в летние месяцы. Население ослаблено лихорадками и пеллагрой (болезнью, характерной для этой местности). Разведение овец мелкой породы».

Сейчас пустынные пейзажи прежних Ландов известны только по фотографиям Феликса Арнодена, застенчивого этнолога, который отказался от карьеры в Школе дорог и мостов ради того, чтобы ходить пешком и ездить на велосипеде по Большим Ландам (территории к северу и западу от Мон-де-Марсан). С 1870 по 1921 год он объезжал этот край со своим тяжелым немецким фотоаппаратом и фотографировал исчезающий образ жизни. Он платил местным жителям, которые считали его сумасшедшим, чтобы они позировали ему, восстанавливая картины, которые он наблюдал в детстве в деревне Лабуэр. «Лес, который загораживает обзор, ограничивает ум», – писал он, словно Ланды исчезали во тьме забвения вместе с угасанием воспоминаний о прошлом.