Читать онлайн «Марк Аврелий». Страница 46

Тогда наступающая сторона стала приспосабливаться. Она тоже начала формировать мобильные легкие отряды, вспомогательные войска из мавров, фракийцев и даже германцев под началом специально обученных центурионов. Легионы же удалялись от постоянных или походных лагерей лишь для того, чтобы обжить уже зачищенную территорию или жечь жилища и урожаи германцев. Сила их была в единстве и в походном порядке, а прежде всего в саперной службе, прокладывающей дороги и мосты. Все, что легиону не было нужды разрушать, он приводил в порядок. Но по дороге он неизбежно проходил через крутые перевалы и узкие ущелья, где он опять оказывался уязвимым. Ведь теперь не только он обладал метательными орудиями — противник их тоже захватывал и копировал. Чем дальше войска продвигались в святая святых врага, тем чаще встречали постоянные укрепления: стены и частоколы. Тогда стали использовать деревянные осадные башни, которые умели делать римские инженеры.

На колонне Марка Аврелия вся история изображена с предельным реализмом, документальная ценность сцен, зафиксированных художниками — очевидно, историографами на армейской службе, до сих пор до конца не изучена. Как можно сетовать, что мы мало знаем о походах Марка Аврелия, видя эти десятки сцен, сотни персонажей, самые разнообразные ситуации, изображения военной формы и оружия? Историков, как и искусствоведов, смущает только беспорядочность этих картин. Невольно сравнивают это сбивчивое, нервное произведение с его великим образцом — колонной Траяна, стоящей всего в нескольких сотнях метров от нее. И действительно, Траянова колонна, воздвигнутая на шестьдесят лет раньше, выполнена в гораздо более высокой и художественной технике. Это такой же шедевр среди изобразительных памятников, как «Записки» Цезаря среди литературных.

Но времена изменились. Траян творил историю, Марка Аврелия она принуждала. На смену завоеваниям Траяна, задуманным ради славы и успеха, после полувека с лишним обманчивого мира в Европе пришла политика необходимости и выживания. А ведь даки воевали не хуже германцев. Но когда Рим еще владел инициативой, Траяну везло. Его гений организатора предвидел все, включая то, какой архитектор его обессмертит. Марк Аврелий не нашел своего Аполлодора Дамасского. Создатель его колонны обладал иного рода талантом и другим представлением об эпическом искусстве. Он изображал не великолепное, а истинное, не восхищал, а волновал. Исследователи сравнивали блестящее изображение разговора Траяна с его начальником штаба и ближайшем другом Лицинием Сурой и портреты Марка Аврелия вместе с другим сирийцем — Помпеяном. Первое изображение потрясает классической красотой. Оба персонажа изображены в профиль; очевидно, они обсуждают что-то конкретное и прекрасно понимают друг друга, но император выше ростом, его фигура излучает спокойное превосходство. Во втором случае ясно видны изменения, произошедшие в искусстве: император чаще всего изображается анфас, черты его лица не стилизованы — наоборот, сразу видно, насколько он изможден и устал. Он не выше окружающих его людей, лица которых, как и у него, полускрыты бородами и длинными вьющимися волосами. Помпеян держится на заднем плане: он вездесущ в тени императора, на всех лицах обеспокоенность, да оно и понятно: кругом царит хаос.

Хотя враги, изображенные на колонне, побеждены, попраны и закованы в цепи, современный зритель уже не может увидеть здесь эпический рассказ о победоносной кампании. Подозревали даже, что страдания и унижения германцев представлены так патетически лишь ради гордыни и жажды мести римлян. Тяжело идущие победители и скорбно отступающие побежденные скорее могли бы выразить бедствия войны, чем величие победы. Мы видим лица женщин и детей, лишившихся свободы, через которые нельзя передать ничего, кроме величия. Но, даже сделав скидку на анахронизм современного восприятия искусства, нельзя не удивиться неоднозначности такого величия. Должно быть, художникам из римских мастерских (здесь работали, видимо, они, а не эфесяне, как для Траяновой колонны) не нравилась эта война; во всяком случае, они выражали новый строй чувств, впоследствии восторжествовавший в западном искусстве. Величие стало более человечным, красота более импрессионистической, от искушений декадентства не так отмахивались.

Видно, как смущено было сознание римлян: время самоуверенности для них закончилось. Откуда самоуверенность, если такой дорогой ценой приходилось отражать и сдерживать варваров? Увековечить убитого полководца — в какой-то мере значит почтить и тех, кто без доспехов, с одной пикой в руке встретил его полки. Деревянная пика с железным наконечником, а то и просто обожженная на огне, самый простой деревянный щит — вот все вооружение германского пехотинца. Он не имел ни лука, ни меча: они были только у конников. Даже много веков спустя у него не появилось почти ничего нового ни в оружии, ни по части дисциплины, ни в стратегии. Вестготам Алариха приходилось разживаться пиками у убитых товарищей или врагов. Всадники подчас сражались, бросая камни. Провианта они брали только на один день. Приходилось бродить в поисках пищи, порой некоторые умирали с голода. В чем же был секрет этих завоевателей? Как мы видели, не в огромном числе, а в индивидуальной храбрости, эффекте неожиданности, приспособленности к местности, а главное, в презрении к смерти и даже стремлении к смерти, открывавшей им Валгаллу.

На колонне германцы, как их и описывал Тацит, изображены высокими и красивыми. Мужчины носят бороду. Прическа женщин поразила римлянок: в высшем обществе вошли в моду белокурые парики[47]. Вместе с тем новая софистика ставила в пример иные из германских нравов, которые считали «естественными»: мы видели, как Фаворин рекомендовал вскармливание детей матерями, что так хорошо получалось у варваров. И все-таки римляне не особенно интересовались этой войной, и может даже быть, что проявлялось и некоторое недовольство: «Видя, как император забирает гладиаторов в войска, люди восклицали: он-де отбирает у них удовольствия и хочет всех насильно превратить в философов… Поэтому он очень заботился, чтобы в его отсутствие римский народ развлекался и велел самым богатым людям устраивать игры». Но глубже и опаснее было то, что творилось в душах этих самых «богачей», особенно в восточных провинциях, в то время, когда римское войско явно увязало на Дунае.

На несколько лет Рим переедет из Рима в Карнунт — временную резиденцию гражданской и военной власти в ста километрах к западу от Виндобоны (Вены). Много веков спустя Вена станет столицей другой империи, а Карнунт — скромным археологическим объектом близ никому не известной австрийской деревушки. Там в нескольких сотнях метров от Дуная нашли остатки укрепленного лагеря 14-го Парного легиона и примыкающий к нему дворец наместника. Речной берег был сильно укреплен, поскольку маркоманы беспокоили основанный еще при Тиберии лагерь. Повсюду вокруг, как и следовало ожидать, находят следы «канаб» — скоплений лавочек, кабачков и мастерских, которые как грибы росли вокруг постоянных лагерей. Там же тайно или явно жили солдатские женщины — проститутки и подружки, ожидавшие оформления отношений. Легионер имел право жениться только в сорок лет, по окончании контракта. Тогда он признавал своими детей, воспитанных близ лагеря и чаще всего в лагере и остававшихся. Этих будущих рекрутов так и называли «лагерниками» (castris). Отрыли и руины амфитеатра на пятнадцать тысяч мест, построенного за счет некоего Домиция Смарагда, декуриона муниципия — несомненно, сирийца, нажившегося на поставках армии.

Самым значительным событием стали раскопки самого города, немного выше по реке. Это было большое поселение: оно, вероятно, насчитывало больше тридцати тысяч жителей. Географические причины с военной и торговой точек зрения послужили его возникновению, а потом способствовали процветанию. В Карнунте ось «север-юг», по которой шел янтарь и двигались завоеватели, пересекалась со стратегической дорогой на Восток, служившей и для импорта пряностей. Поэтому город с многоязычным населением из купцов и отставных легионеров стал крупнейшим рынком Центральной Европы. Вокруг Форума возвышались храмы римских и чужеземных богов. Открыт новый амфитеатр, сохранились следы зоосада. Вероятно, в городе был выстроен и еще один дворец кроме губернаторского. Не его ли занимал Марк Аврелий? Обычно любят представлять себе, как он пишет «Размышления» в палатке при свете масляного ночника. Во время некоторых походов, которые он лично возглавлял, так случалось, но, как правило, он работал в комфортабельной резиденции, служившей жилищем его приближенным, домочадцам, членам Императорского совета, главам основных ведомств, чиновникам, дворцовым слугам. Штату из нескольких сотен чиновников разного ранга и писцов, без которых не могла продолжаться государственная деятельность, нужны были удобства. В Карнунте, а несколько лет спустя в Сирмии, военные инженеры и дворцовые службы очень скоро воссоздали обстановку, необходимую для престижа и функционирования власти.