Читать онлайн «Необыкновенное лето (Трилогия - 2)». Страница 149

Далеко позади осталась гражданская война, шествует второе пятилетие побед социализма. Верные ему люди живут в небывалых условиях плодотворного освобожденного труда... Нити, переплетенные когда-то в провинции, связаны временем и в Ленинграде.

Путь замечательной актрисы по-новому пересекается с жизнью выдающегося большевика, со старым актером и былым провинциальным драматургом...

Мне хочется наполнить этот роман большим движением, связать его четким сюжетом... Это должен быть роман нравов, в котором реалистические картины будут сочетаться с романтикой героизма".

Сопоставляя эти авторские намерения с произведениями, опубликованными много позже, легко обнаружить прежде всего устойчивость ряда образных мотивов первоначального замысла. Эта устойчивость настолько велика, что по описаниям в давней газетной заметке мы без труда узнаем романы "Первые радости" и "Необыкновенное лето", с их действием соответственно в 1910 и 1919 годах в губернском центре, почти с той же расстановкой основных действующих лиц, схемой судьбы главной героини, узнаем персонажей, которые получили теперь имена - Аночка Парабукина, Кирилл Извеков, Цветухин, Пастухов, Рагозин, Мешков... Даже предполагавшаяся заключительная часть, действие которой должно было происходить через пятнадцать лет не только в провинциальном городе, но и в Ленинграде, так сказать, далекий пред-"Костер", как и нынешний роман "Костер", тоже должна была дать "синтез... человеческих судеб", показать, как "путь замечательной актрисы по-новому пересекается с жизнью выдающегося большевика, со старым актером и былым провинциальным драматургом"...

Вместе с тем ранняя авторская "программа" будущей книги хорошо оттеняет многие последующие отклонения от замысла и принципиальные перемены в его основе.

На свет появился не "роман нравов" в трех частях, а фундаментальная нравственно-историческая эпопея. Так, думается, вернее всего определить ее жанр. Значительная подверженность замысла романтической красочности, фабульной эффектности ("Баталии перемежаются с театральными представлениями..." и т.п.) явно отступила в трилогии перед строгим и неторопливым реалистическим письмом. Коллизия "искусство и жизнь" стала лишь одним из мотивов широкого изображения людских судеб и событий.

Что же вызвало эти далеко идущие перемены?

Авторское свидетельство об этом содержится в известной статье "По поводу дилогии" (1949), где подробно переданы сами обстоятельства возникновения и творческая история замысла романов "Первые радости" и "Необыкновенное лето".

Зимой 1936 года К.Федин ездил в Минск, и виды совершенно незнакомого большого заснеженного города (в котором существовали "как бы два города в одном: кварталы новых громадных зданий... перемежались с деревянными домиками старинных улиц") произвели на писателя сильное впечатление. "Тогда, на этих улицах, я очень сильно ощутил, как наша новая действительность проникает в старую ткань прошлого... Я сделал тогда записи к будущему большому роману, - рассказывает писатель, - который представлялся мне романом об искусстве, скорее всего - о театральном искусстве, вероятно - о женщине-актрисе, о ее развитии с детских лет до славы и признания...

Но пришла война. Роман был отодвинут. Неслыханные события пересмотрены сознанием, обогащенным великим историческим опытом..."

Таким образом, решающее значение в пересмотре замысла будущей трилогии имел опыт войны народов против фашизма. Эта война поставила в повестку дня самые коренные и первостепенные вопросы - судьбы нации, государства, человечества. Пережив то, что с собой принесла и что показала Великая Отечественная война, нельзя уже было мыслить и писать по-прежнему. Именно в переломном 1943 году Федин "увидел весь роман иными глазами". Именно тогда предполагавшийся "роман нравов" из жизни людей искусства начал превращаться в романический цикл с повествованием, близким к эпическому, при котором многие сюжетные "узлы" воссоздают важнейшие коллизии эпохи, а повороты в судьбах персонажей нередко определяются поворотами в судьбе народной.

Отличия жанровых устремлений в трилогии от того, что обычно называют "роман нравов", писатель подчеркивал неоднократно. В связи с завершающей ее книгой (где жизненные впечатления периода войны объективируются уже непосредственно) он писал в "Автобиографии" (1957): "Действие нового романа, названного мной "Костер", развивается во вторую половину 1941 года... Постоянное мое стремление найти образ времени и включить время в повествование на равных и даже предпочтительных правах с героями повести это стремление выступает в моем нынешнем замысле настойчивее, чем раньше. Другими словами, я смотрю на свою трилогию как на произведение историческое".

Историзм взгляда предполагает способность художника постигать "связь времен", рассматривать настоящее как результат прошедшего и намек на будущее - по выражению Белинского. Очевидно, что произведение, претендующее на подлинный историзм, должно не просто обращаться к историческому материалу, а содержать художественный анализ опыта прошлого именно с точки зрения "связи эпох", показывая, как сопрягаются человеческие судьбы с ходом времени. Этим и отличается реалистическая проза от той ложноисторической беллетристики, которая берет на прокат из музейных арсеналов костюмы и имена действующих лиц, пользуясь ими лишь для литературного маскарада.

В трилогии Федина перипетии развития и сама участь персонажей поставлены в прямую и тесную зависимость от хода исторических событий, от движений и перемен в судьбе народной. А эпический разворот этих событий широк. Жизнь героев развертывается на крутых гребнях общественных переломов. 1910-й год, конец столыпинской реакции - "Первые радости"... 1919-й, переломный год гражданской войны - "Необыкновенное лето"... "Костер" - первые шесть месяцев Великой Отечественной войны, июнь 1941-го, утро, разбуженное взрывами фашистских бомб...

Но историческое повествование в трилогии Федина отличается тем, что в нем действуют по преимуществу или даже почти исключительно вымышленные герои. Это историческая проза без реальных исторических лиц. Автор стремится воссоздать "образ времени", духовную и психологическую историю эпохи, его занимает воздействие переломных событий на определенные общественные слои, типизированные в фигурах придуманных персонажей. Они, а не судьбы каких-либо реальных деятелей эпохи оказываются в центре авторского изображения. Поэтому обозначение - нравственно-историческая эпопея - и представляется в данном случае более всего подходящим.

В романическом цикле Федина подчеркнута преемственность литературной традиции, которую можно назвать в широком смысле "толстовской", - и, пожалуй, в первую очередь ее вдохновляют художественные открытия автора "Войны и мира" в жанре социально-философской исторической эпопеи. К 40-м годам, когда создавались романы "Первые радости" и "Необыкновенное лето", эта традиция в советской литературе имела значительные достижения. Были написаны уже такие произведения, как "Тихий Дон" Шолохова, "Разгром" А.Фадеева, "Хождение по мукам" А.Толстого.

Вместе с близкой по ряду творческих принципов трилогией А.Толстого "Хождение по мукам", также обращенной по преимуществу к теме интеллигенция и революция, - романический цикл Федина оказал заметное воздействие на последующее литературное развитие, способствуя распространению и утверждению жанра нравственно-исторической эпопеи в многонациональной советской прозе последующих десятилетий.

Обстановкой действия и многими деталями исторического фона событий романы "Первые радости" и "Необыкновенное лето" связаны с родным для Федина Саратовом и близлежащей округой Поволжья. "Образ времени" при большинстве вымышленных персонажей возникает, среди прочего, за счет точности исторических подробностей.

Документальный материал, "факты", как его обозначал Федин, занимает относительно скромное место в обоих произведениях, но зато романист тем более добивается характерности и точности при отборе и воплощении реалий места и времени в ткань произведений. И эта точность такова, что хороший знаток фактов П.Бугаенко в недавней книге "Константин Федин и Саратовская земля" (Приволжское книжное издательство, 1977) называет романы Федина "как бы своеобразным путеводителем по Саратову" той эпохи (с. 35).

"Первые два романа трилогии, - отмечает автор, - плотно прикреплены к Саратову. Множеством точно воспроизводимых признаков и определенных названий писатель живописует конкретно существовавшие места... Вот сад "Липки" (ныне сад имени Горького), консерватория, старая гостиница..., Радищевский музей, военный городок, корпуса университета, Затон, Зеленый остров... Удивительно точны их описания... Но и в тех случаях, когда адреса точно не названы Фединым, еще и сейчас на саратовских улицах можно найти дома, очень напоминающие по описаниям и месту расположения и "мешковский", и "драгомиловский", и следы старых лабазов и ночлежек" (с. 31, 33).