Читать онлайн «Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700—1861)». Страница 8

Несмотря на сопротивление дворянства единонаследию, Петр I упорно внедрял его до самого конца своего царствования. В ответ самые непокорные, чтобы обойти указ, прибегали к незаконным земельным сделкам, продавали землю якобы ради уплаты долгов, чтобы распределить вырученные суммы между своими наследниками{66}. Какими способами дворяне выходили из положения, видно по купчим и закладным документам, в которых продавцы и покупатели утверждали, что сделка их подлинная, а не фальшивая. Так, в 1724 г. подполковник Брылкин попытался предъявить права на земельное владение и написал в своем исковом прошении, что вдова Коровина годом раньше заложила ему свое имение за две тысячи рублей. «Заняла она для… росплаты долгов своих, — утверждал Брылкин, — а не для какаго неправдиваго укрепления безденежно… меншим сыновям и дочерям»{67}. Что же касалось законопослушных дворян, то они старались убедить наследников своих земель не обманывать братьев и сестер{68}.

В Указе о единонаследии было оговорено несколько аспектов женских имущественных прав. Впрочем, в смысле наследования нельзя безоговорочно признать этот указ благом для дворянок. С одной стороны, закон укрепил женские наследственные права: за неимением мужского потомства, наследницей назначалась одна дочь, которая и становилась владелицей всего отцовского имения. Однако значение этой привилегии несколько сужалось статьей 7 Указа, гласившей, что если последний представитель рода оставлял только дочерей, то один из его зятьев мог принять его фамилию и унаследовать недвижимое имущество. Благодаря этому приему дворянки могли продолжить отцовский род, но ценой некоторого ограничения собственных наследственных прав. Так, князь Ромодановский в 1730 г. назначил дочь и зятя сонаследниками своих владений{69}. В статье 7 не оговаривалось, кто из супругов в этом случае получает право отчуждать имение[27]; однако многочисленные двойные фамилии русского дворянства говорят о том, что не один Ромодановский предпочитал иметь наследников-мужчин[28].

Другим позитивным новшеством было то, что благодаря Указу о единонаследии укрепилась власть женщин над их приданым. Примечательно, что в указе не затрагивался вопрос об управлении имуществом женщины во время брака; правда, статья 8 была посвящена проблеме наследства матери в случае ее вторичного замужества. Если закон молчаливо подразумевал, что супруги, имеющие только общих детей, станут избирать единого наследника как для отцовских, так и для материнских земель, то о том, что мужчины вправе назначать наследников лишь своих собственных имений, а не имений жены, в нем говорилось прямо. При наследовании в отсутствие завещания деревни, полученные женщиной в приданое, отходили к ее старшему сыну или дочери, а ее личное имущество разделялось между остальными детьми. Однако на практике статус материнского наследства в течение всего XVIII в. оставался весьма неоднозначным: материалы завещаний и росписей приданого убедительно говорят о том, что некоторые супруги рассматривали свои владения как единое целое, вместо того чтобы тщательно делить собственность каждого между всеми детьми[29].

Указ о единонаследии и постановление 1716 г. сделали положение вдов более сносным. Однако петровские указы по поводу вдовьей доли наследства вдохновлялись скорее представлением о прожитке, чем об указной части, и ограничивали право вдовы отчуждать землю. Так, Указ о единонаследии гласил, что вдова могла свободно пользоваться всем недвижимым имуществом мужа до повторного вступления в брак или до своей смерти, после чего имение возвращалось в род ее мужа. Позднее Петр понял, что в этом указе не предусмотрен случай вдов, имеющих детей, и в 1716 г. внес в него дополнение о том, что вдова, с детьми или без них, может немедленно потребовать четверть движимого и недвижимого имущества мужа, но обязана также взять на себя и четверть его долгов. После этого оставшиеся три четверти собственности отходили к детям этой пары или к родственникам мужа. Мужья могли подобным же образом претендовать на земли своих жен{70}. Но если в указе 1716 г. говорилось, что вдовы получают свою долю «в вечное владение» — и при этом им не запрещалось продавать или закладывать такие земли, — то полномочия вдовы отчуждать имущество мужа не были четко сформулированы. В 1725 г. Екатерина I постановила, что вдовы вольны назначать наследников доставшейся им доли имущества мужа, но никак не оговорила их права продавать или закладывать эту землю. Впрочем, на практике вдовы и продавали, и закладывали свои наделы задолго до указа 1725 г.[30]

Указ о единонаследии, с одной стороны, упрочил положение дворянских наследниц и вдов, но с другой — установил для женщин такое ограничение, которое повлекло за собой далекоидущие последствия: этим указом родителям запрещалось давать деревни дочерям в приданое. Приданое в петровское время полностью состояло из движимого и личного имущества — домашней утвари, одежды, драгоценностей, но могло также включать в себя сумму денег, специально предназначенную для молодых на покупку деревень. Таким образом, дворянки все же могли приобретать недвижимость, если покупали ее на деньги, полученные в приданое[31]. Тем не менее, запретив прямую передачу земли дочерям в приданое, Указ о единонаследии уничтожил важный источник приобретения земельной собственности для дворянских женщин.

Как и в средневековых уложениях, в Указе о единонаследии не делалось попытки прояснить юридический статус приданого по отношению к наследству. В законе не указывался точный размер приданого и был обойден вопрос о наследственных правах замужних дочерей. Более того, содержавшийся в указе запрет включать землю в приданое не только порождал раздоры между братьями, но и подталкивал женщин подавать в суд на родственников обоих полов, если им казалось, что их обделили семейным добром. По сути дела, самым устойчивым результатом тщетной попытки Петра опрокинуть вековую традицию разделов имущества стало поразительное множество имущественных споров с участием женщин после 1714 г.: в XVIII в. в 57,5% таких дел, зафиксированных в Вотчинной коллегии, участвовали стороны обоих полов, а еще 9% тяжб происходило только между женщинами{71}.[32] Таким образом, хотя русские дворянки и так уже не были новичками в судебных процессах, Указ о единонаследии открыл им новую эру в области имущественных споров. Не один десяток лет после отмены этого закона мужчины и женщины обращались в суд на том основании, что они или их родители родились «в пунктах», т.е. в период действия указа, и были обманным путем лишены своей доли семейного достояния.

С того момента, как их доступ к земельной собственности был ограничен, дворянки стали выдавать себя за законных наследниц отцовских имений, пользуясь неясностями в Указе о единонаследии. Николай Трескин после смерти отца и дяди оказался втянут в спор с четырьмя своими тетушками, каждая из которых истолковывала положения указа в свою пользу. В ходатайстве, поданном в Вотчинную коллегию в 1722 г., Трескин утверждал, что он — единственный наследник имений недавно умерших отца и дяди. Три сестры его отца получили в приданое движимое имущество, выходя замуж. Что касалось четвертой сестры, Марфы, то, как писал Трескин, «дед мой и дядя и отец мой видя ее такое… желание к пострижению купили кельи в Москве в Страстном девичьем монастыре и в клад дан». Марфа много лет пользовалась финансовой поддержкой братьев, но теперь по неизвестным Трескину причинам пожелала отказаться от послушания и вознамерилась «быть после отца и матери и брата своих наследницею». После смерти второго своего брата, дядюшки Трескина, Марфа приехала к Трескину в деревню и «по брала пожитки ево все без остатку денги и платья и серебряную всякою посуду… и… лошадей… и всякую конную збрую и… вывезла все в Каширском уезде к сестре своей». Остальные три тетки Трескина, в свою очередь, тоже подали жалобы: каждая утверждала, что она и есть единственная законная наследница отцовских владений, так как ничего не получила при вступлении в брак, и уверяла, что другие сестры свою долю уже забрали; при этом все в один голос отвергали претензии племянника{72}.

Как слишком часто бывает, решение Вотчинной коллегии по тяжбе между Николаем Трескиным и его тетушками не сохранилось. Ясно лишь, что у коллегии не было оснований поддержать требования Марфы Трескиной или ее сестер, ведь еще в XVII в. законодатели постановили, что тетки не имеют права претендовать на раздел наследства с племянниками{73}. Тем не менее каждая из этих женщин верила (или утверждала, что верит), что ее статус прямой наследницы отцовских имений после смерти братьев дает ей преимущество перед правами племянника. Более того, каждая привлекала в поддержку своих требований какое-либо из положений Указа о единонаследии. Марфа Трескина заявляла, что отец выделил наследство братьям еще «до пунктов» 1714 г., когда она жила дома; по ее словам, отец хотел, чтобы она унаследовала оставшуюся часть его имения. Сестра Марфы, Матрена, утверждала, что наследство принадлежит ей как старшей из дочерей. При этом все участники спора разделяли мнение о том, что дочери, покинувшие отчий дом с приданым в руках, автоматически отказывались от всяких дальнейших претензий на наследство. Несмотря на то что все положения Указа о единонаследии указывали на Трескина как на единственно возможного наследника, отсутствие в законе четких положений о правах наследования для замужних дочерей позволило теткам Трескина выстроить правдоподобную аргументацию в защиту своих интересов.