Читать онлайн «Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700—1861)». Страница 19

Эволюцию женских прав собственности следует рассматривать в контексте незащищенности имущественных прав в России в целом, которая долго царила даже в XIX в., хотя государство и старалось не допускать, чтобы невиновные в преступлениях дворянки теряли средства к существованию. Еще в 1718 г. Петр Великий приказал не подвергать конфискации приданое женщин, когда государство отбирало имущество их мужей{182}. Однако на практике чиновники без стеснения отнимали у женщин их собственность. Леди Рондо, жена английского посла в России, отмечала в 1732 г., что, когда дворян обвиняли в государственной измене, их лишали чина и они вместе с семьями теряли свои имения{183}. В итоге государю приходилось лично разбираться с каждым делом по жалобам женщин, лишенных последнего куска хлеба за провинности родственников-мужчин. Императрица Елизавета, ссылаясь на указ 1718 г., постоянно выносила решения о возврате конфискованных имений дворянкам, если те не были причастны к преступлениям мужей{184}.

Указ, изданный в мае 1753 г. (за месяц до сенатского решения в пользу Головиной), свидетельствует о возможной связи между расширением имущественных прав замужних женщин и неприкосновенностью дворянского имущества. И Соборное уложение 1649 г., и «Устав воинский» 1716 г. предписывали конфискацию всего имущества, как недвижимого, так и личного, принадлежащего семьям дворян, виновных в государственной измене или оскорблении величества. Так как указ 1718 г. не отучил власти поступать согласно этим предписаниям, то в 1753 г. были введены новые правила. Они гласили, что приданое невиновной жены не подлежит конфискации и, более того, следует выделять определенную часть имущества провинившегося мужа на пропитание его жене и детям{185}. Вместе взятые, законодательные акты 1753 г. гарантировали, что женщины не будут страдать за преступления своих мужей и, более того, что они не станут обузой ни своим семьям, ни государству. Таким образом, жены ссыльных дворян могли сохранять имущество и управлять своим состоянием без ограничений.

Может быть, наиболее убедительным показателем неразрывной связи между эволюцией частной собственности и имущественными правами замужних дворянок служит предпринятая позднее, в 1826 г., попытка ограничить финансовую самостоятельность женщин. В течение XVIII столетия женское обособленное имущество превратилось в средство защиты семейной собственности и оберегало женщин от последствий проступков их мужей. Но со временем дворяне стали использовать законные привилегии своих жен, чтобы скрывать истинный размер своего состояния путем записи имений на имя жены, и избегали тем самым уплаты долгов в полном размере. Так как злоупотребления принципом раздельного имущества становились все распространеннее, чиновники задумались, не следует ли ограничить имущественные права женщин, дабы заставить мужчин исполнять финансовые обязательства.

Когда в 1826 г. император предложил принять закон, открывавший кредиторам доступ к купленным имениям жен должников, сенатор Н.С. Мордвинов возразил, что российское право именно тем и славится, что не делает различий между мужчинами и женщинами в вопросах собственности. Между тем предложенный закон, нарушая принцип обособленного имущества, который в России соблюдали «испокон веков», тем самым угрожает институту частной собственности. С одной стороны, Мордвинов полагал, что закон не возымеет действия, ведь люди прибегали к самым разным средствам, чтобы уклониться от кредиторов: можно было продать свои владения третьему лицу и скрыть полученную сумму, точно так же как и записать имение на имя жены. Далее, он предупреждал об опасностях, которыми грозил подрыв имущественных прав дворянок: «Жена, купившая имение у мужа своего, никогда уже оным свободно распоряжаться не будет, ибо кто таковое имение у нея пожелает купить?» Поэтому, как заключал Мордвинов, выгоды от предложенного закона будут минимальными, и, что еще хуже, в России «ослабеют права собственности»{186}. Это мнение отвечало той миссии, которой Мордвинов служил всю жизнь, — укреплению статуса дворянства и нерушимости индивидуальных имущественных прав[82]. Позднее, в 1846 г., Сенат наконец ввел новый порядок, регулирующий ответственность жен по долгам их мужей: единственным имуществом, подлежащим изъятию, признавалось то, которое было получено женой от мужа или куплено на ее капитал в течение десяти лет перед банкротством. Эти меры установили компромисс между неприкосновенностью обособленного имущества жен (и соответственно частной собственности) и вероятностью ее нарушения{187}.

Наблюдение Мордвинова, что принцип обособленного имущества жен составляет неотъемлемую часть более широкого понятия частной собственности в России, выявляет важную связь между опытом дворянок и изменениями в политической культуре. Как ни странно, длительная традиция деспотического правления и продажности чиновников в России создала для самостоятельности женщин такие возможности, каких не было при более либеральных режимах Западной Европы. В России, как и в Европе, законодатели воспринимали семью как государство в миниатюре и проводили явную параллель между патриархатом и самодержавным государством. Когда сенаторы подорвали всевластие мужей, поддержав женские права собственности, они не ставили цель уничтожить патриархальный порядок, а хотели ограничить деспотизм и отстоять принцип неприкосновенности частной собственности в более широком смысле. Требование консолидации имущественных прав было ядром борьбы дворянства за расширение своих сословных привилегий во второй половине XVIII в. Поэтому дворяне-законодатели использовали право толкования законов, чтобы ограничить произвол со стороны государства и его представителей и защитить сословные и личные права. Впрочем, российские законодатели, стремясь к укреплению личных прав собственности, совершили еще более удивительный шаг — признали индивидуальные права замужних женщин.

Ни финансовые бедствия дворянства, ни упразднение земельных держаний за службу не объясняют загадки появления у замужних женщин права распоряжаться имуществом. По мнению многих историков, заслуга в расширении женских имущественных прав в XVIII в. принадлежит Петру Великому. При этом его вклад не сводился к единственному указу, повысившему правовой статус женщин, а состоял и в том, что он познакомил дворян, смотревших на себя как на покорных слуг государя, с европейскими ценностями и правовыми нормами. В ходе борьбы за ослабление произвола власти и за неприкосновенность дворянской собственности законодатели использовали правовое положение женщин для укрепления личных прав дворянской собственности в целом. В конечном счете русские женщины в известной мере освободились от бремени мужской опеки благодаря тому, что их мужья и отцы добивались ослабления присмотра со стороны государства.

Тебе следует знать, что каждая женщина имеет права на свое состояние совершенно независимо от мужа, а он точно так же независим от своей жены, — восхищалась Кэтрин Уилмот в письме из России к своей сестре Гарриэт в 1806 г. — Следовательно, брак никоим образом не является объединением денежных интересов, и если женщине, имеющей большое поместье, случится выйти замуж за бедняка, она все равно считается богатой, в то время как муж может сесть в долговую тюрьму, так как он не имеет права ни на один фартинг из ее состояния. Это придает любопытный оттенок разговорам русских матрон, которые, на взгляд кроткой англичанки, пользуются огромной независимостью в этом деспотическом государстве!»{188}

К тому времени как Кэтрин Уилмот приехала в Россию, имущественно-правовое положение русских дворянок в сфере наследования и контроля над имуществом существенно улучшилось. Европейские путешественники, побывавшие в России в начале Нового времени, отмечали подчиненное положение русских женщин как определяющую черту «отсталого» общества московитов. Зато в XIX в. иностранцы, наоборот, с изумлением обнаруживали существование обширных правовых привилегий русских женщин. Хотя иноземные путешественники зачастую неверно понимали или преувеличивали увиденное в России, в своих записках они освещают XVIII век как истинное время перемен для дворянок. И все же даже самые проницательные европейские наблюдатели едва коснулись вопроса о том, как русские женщины переживали преобразование своего правового статуса. Историки, со своей стороны, сравнительно легко выявили юридические вехи на пути расширения женских имущественных прав, однако не пытались оценить ни практическое значение раздельного имущества в повседневной жизни русских женщин и мужчин, ни истинный масштаб женского права распоряжаться имуществом. Являлось ли обособленное владение лишь юридическим механизмом, не влиявшим на то, как семьи управляли собственностью на деле? Продолжали ли мужья и жены присматривать каждый за своим имуществом после того, как соединялись их имения, или они мыслили исключительно в категориях общих семейных интересов? В отсутствие доказательств обратного ученые предполагают, что контроль женщин над их состоянием был номинальным, а мужчины являлись фактическими распорядителями общего имущества супругов. У. Вагнер находит, что «как государственные чиновники, так и общество в целом мало придавали подлинного значения правовым нормам; во всяком случае, последние, как кажется, были зачастую плохо известны и внедрялись неравномерно… Поэтому остается неясным, в какой степени соблюдались на практике те права, которыми формально пользовались замужние женщины согласно законам Российской империи»{189}.