Читать онлайн «Сборник Наше отечество - Опыт политической истории (Часть 2)». Страница 33

По свидетельству В. Д. Бонч-Бруевича, эти письма вызвали большой интерес и живую реакцию адресата. В начале мая 1919 г. на квартире Бонч-Бруевича состоялась встреча "одного из святых столетия" Кропоткина и вождя большевистской революции Ленина. Хозяин квартиры, сообщая о содержании разговора, касается лишь проблемы бюрократии и бюрократизма. О том, как реагировал автор теории "диктатуры партии" на приведенные выше замечания своего оппонента, можно судить по конкретным действиям ВЧК -- ГПУ и всей большевистской власти в целом.

У Ленина было немало других, не столь знаменитых корреспондентов, которые многое увидели и поняли в происходивших событиях. Приведем несколько выдержек из писем, хранившихся в ранее недоступных архивных фондах. П. Г. Шевцов из Воронежской губернии в декабре 1918 г. пишет Ленину следующее: "Коммунисты (больше

вики) -- не на высоте положения: базируются почти единственно на оружии и ЧК... ответственные работники прев-ратили коммунизм в "акклиматизм" к РКП; в их среде торжествуют революционная поза и морем разливанным разливается по Руси... контрреволюционный расстрел. Смертная казнь!.. И, подобно старой охранке, занялись сыском. Демократия выродилась в советократию и... нечистоплотность, угроза "к стенке" стала криком ребят на улицах". "Имейте терпение прочесть до конца, -- так обратился к Ленину в 1920 г. некий Е. Павлов. -- Когда-то один из профессоров писал Вам, что Вы затворились в кремлевском одиночестве. Я сказал бы, что не затворились Вы в кремлевском одиночестве, а что между вами и пролетариатом целой массой вырастает стена "коммунистов" урожая 1919 г. ...коммунистов, зашитых с ног до головы в кожу, и, что главное, с сердцами, зашитыми в свиную толстую кожу."

Все это было не только средством удержания монополии на власть, но и в нужный момент решающим аргументом в идейной полемике.

В 20-е гг. главным вопросом политической дискуссии становится вопрос о том, можно ли надеяться, что по мере развития послереволюционного общественного процесса произойдет утверждение пролетарской власти в стране или начавшийся социальный переворот обречен на неудачу и неизбежно откатится на пусть и не исходные, но буржуазные в своей основе рубежи? По этому коренному вопросу революции выступили фактически все основные политические и теоретические силы России, включая эмигрантские. В. И. Ленин и Н. И. Бухарин, Г. Е. Зиновьев и Л. Д. Троцкий, Л. Мартов и В. М. Чернов, Н. В. Устрялов и П. Н. Милюков и еще с десяток не менее крупных фигур самых разнообразных мировоззренческих и политических ориентации дали каждый свое понимание проблемы и перспектив ее развития.

По мнению оппонентов Ленина из числа социал-демократии, взятие его партией власти пришлось на момент, когда "русская история еще не смолола той муки, из которой будет со временем испечен пшеничный пирог социализма" (Плеханов), и тем самым поставило большевиков в "ложное положение". С одной стороны -- отсутствие в стране достаточных материальных и культурных ресурсов для движения по социалистическому пути. С другой стороны --"большевистский якобинизм", необоснованное стремление низвергнуть частную собственность, обобщест

вить всю промышленность, упразднить частную торговлю, социализировать земледелие, словом, "утопия немедленного и полного коммунизма" (Мартов).

Чем разрешится это центральное противоречие революции -- между "коммунистическим экспериментом" большевиков и мелкобуржуазной экономикой России -- сомнений у анти- и небольшевистских теоретиков не вызывало: поскольку победа всегда остается за объективными тенденциями хозяйственного развития, постольку большевизм ждет грандиозное историческое поражение, призванное открыть дорогу заурядной буржуазной эволюции.

Если по поводу неизбежности падения большевизма уверенность противников Ленина была единодушной, то о возможных формах предполагаемой ликвидации большевистского режима мнения расходились. Решающую роль здесь играла уже не пресловутая "неподготовленность" России к социализму, а то или иное понимание (или непонимание) генетических корней и характера самого большевизма.

Одна из наиболее влиятельных точек зрения по этому вопросу, причем не только в "России No 2", как называл Ленин эмиграцию, но и среди западноевропейских социалистов, была представлена взглядами А. Н. Потресова. Все "коммунистические доспехи" большевизма, полагал Потресов, -- не более чем ширма, прикрывающая до поры (пока контрреволюционер-крестьянин их не скинул) сугубо реакционную сущность. В общем, заключал Потресов, большевизм представляет собой болезнь, которую можно вылечить лишь путем хирургического вмешательства, "его нельзя причесать, его можно только сломать", -- хотя бы и средствами гражданской войны.

На освобождавшееся от большевистской власти место Потресов прочил режим "капиталистической буржуазии" в "национальном" союзе ее с пролетариатом и культурным -- кооперированным -- авангардом деревни при безусловной гегемонии первого класса ("Наш призыв к капитализму" -- так называлась одна из его статей того времени).

Позднее, в 20-е гг., Потресов внес в свое понимание революции и большевизма определенные коррективы. Он отказался от "почвеннической" характеристики большевистской власти и стал разрабатывать популярную тогда мысль о том, что большевизм по ходу революции постепенно оторвался от вскормившего его мелкобуржуазного движения и фактически выродился в политическую струк-туру, которая встала над массами и даже превратилась в

новый эксплуататорский класс, в "деспотию олигархической клики".

"Все различие между ординарной деспотией и этой экстраординарной коммунистической, -- считал Потресов, -- заключается лишь в историческом происхождении коммунистической деспотии из революции. Это происхождение немало не уменьшает, однако, эксплуатацию неимущих сформировавшейся олигархией, но оно самое олигархию вынуждает -- из элементарного чувства самосохранения -- продолжать цепляться за свою защитную коммунистическую "декларацию", еще и тогда, когда логика положения власть имущих, безответственных перед народными массами, уже давно опустошила в них всякое "коммунистическое" содержание".

Таким образом, весь "большевистский период" российской истории Потресов начисто лишал революционного содержания и объявлял национальной катастрофой, общественно-политическим провалом. Понятно, что рассматривая большевистскую диктатуру как "врага беспросветного в своей зловредности, безусловного и беспримерного", он не мог не прийти к экстремистскому выводу о необходимости насильственного свержения "коммунистически-олигархической" власти военно-политическими средствами. Дело доходило до того, что Потресов не исключал возможности решения вопроса на путях внешнеполитических "осложнений", а некоторые из его единомышленников, рисуя гипотетическую картину военного столкновения России с европейским империализмом, прямо объявляли о своей будущей помощи Западу. Один из вождей грузинской социал-демократии Н. Жордания, например, по этому поводу недвусмысленно писал, что "борется против войны тот, кто борется, прежде всего, против ее гнезда, против советской деспотии".

В разной степени и форме к идее ликвидации большевистской власти силовыми военно-политическими способами (наиболее вероятным и самым желательным из них все-таки признавалось "очередное издание" крестьянской войны в России) склонялись также такие видные деятели российской эмиграции, как кадет Милюков, эсер В. М. Зензинов, энес Н. В. Чайковский, а среди западноевропейских "эсдеков" К. Каутский и др.

Иной взгляд на возможные пути устранения "коммунистического самодержавия" сложился у теоретиков так называемого "официального меньшевизма", сначала в лице Мартова, а затем -- Д. Далина, Ф. Дана, Р. Абрамовича

и др. Не слишком расходясь с лидерами право-центристской эмиграции в характеристике большевистской власти как "узурпаторской", "деспотической" и т. д., официальный меньшевизм, тем не менее, отрицал целесообразность ее насильственного свержения.

В отличие от одномерной оценки революции и большевизма Потресовым, "партийный меньшевизм" рассматривал проблему более объемно. Исходной посылкой тут служило убеждение, что Октябрьский переворот, несмотря на его "крайние" формы, является все же прогрессивным этапом российского освободительного движения и что большевизм имеет сочетающую противоречивые образования природу.

В заслугу большевикам ставилось то, что они, свойственным им политическим радикализмом, освободили страну от многочисленных пут полуфеодального самодержавия, довели Февральскую революцию до ее мелкобуржуазной стадии и отстояли нарождавшуюся "свободно-капиталистическую" социально-экономическую базу от посягательств монархической реставрации. Меньшевики возражали тем, кто подобно Потресову отстаивал тезис о "новой олигархии" и в противовес этому проводили анализ "большевистского деспотизма" как "тирании неимущих". Ни власть революционного прошлого, ни социальные связи, внутренние и внешние, не позволяют рассматривать большевистскую власть в качестве сложившейся буржуазной диктатуры, подчеркивали меньшевики.