Читать онлайн «Сборник Наше отечество - Опыт политической истории (Часть 2)». Страница 120

Международное положение тоже не внушало пока особых опасений. Напротив. Произошла некоторая стабилизация ситуации в Западной Европе, мир следил за развитием национально-освободительных движений в Африке, за событиями на Кубе, вновь поднявших популярность идеи социалистического выбора. В общем положение дел как внутри страны, так и за ее пределами при одномоментной оценке ситуации могло служить основанием для оптимизма. Правда, с одним лишь условием: если считать это положение неизменяемым или способным к развитию лишь в одну сторону -- от хорошего к лучшему.

Между тем любой непредвзятый анализ ситуации показывал, что она чревата серьезными осложнениями. Постепенно сбывались прогнозы тех, кто предупреждал об ограниченности структурных подходов к реорганизации практики управления и видел просчеты проведенной совнар-хозовской реформы. Реорганизованная система управления народным хозяйством была отличной от существовавшей ранее "министерской", но не принципиально новой. Сохранился старый принцип разверстки сырья и готовой продукции, экономически ничего не изменивший в отношениях потребителя и поставщика. Диктат производителя по-прежнему воспроизводил ненормальную хозяйственную ситуацию, при которой предложение определяет спрос. Экономические рычаги не заработали. С помощью административной "погонялки" обеспечить стабильный экономический рост было невозможно (хотя конкретные цифры развития экономики, предусмотренные Программой пар

тии, были как раз ориентированы на поддержание достигнутых к концу 50-х годов темпов экономического роста -- без учета подвижности конъюнктуры и возможностей ба-зового уровня).

Существование целого ряда проблем -- экономических, социальных, политических, нравственных -- выявило предсъездовское обсуждение проектов Программы и Устава партии. Большинство этих проблем концентрировалось в той области, которая определяет отношения между народом и государственной властью. Приглушение критики, снижение демократического настроя в общественной жизни не прошло незаметно для современников. Очевидная возможность утраты позиций, заявленных на XX съезде партии, с необходимостью ставила вопрос о поиске гарантий необратимости начатых реформ. Если судить по читательской почте того времени, то содержание гарантий от рецидивов культа личности виделось прежде всего в преодолении отчуждения между общественностью и представителями власти. В качестве мер, направленных на преодоление этого отчуждения, предлагалось ограничить срок пребывания на руководящих партийных и государственных должностях, ликвидировать систему привилегий для номенклатурных работников, проводить строгий контроль за соблюдением принципов социальной справедливости. Как вспоминает Ф. Бурлацкий, принимавший участие в подготовке программных документов XXII съезда, именно вопрос о включении в проект Устава тезиса о сменяемости кадров вызвал больше всего споров. Было проработано более десяти вариантов формулировок этого тезиса, однако принцип, согласно которому в составе высшего руководства можно было находиться не больше двух сроков, так и не прошел. В окончательном варианте проекта (который и был принят на съезде) остался трехсрочный принцип пребывания у власти с поправкой на возможность его продления в силу "признанного авторитета, высоких политических, организаторских и других качеств" лидеров.

Не менее ожесточенные споры вызвал вопрос о привилегиях номенклатуры. Протест против существования подобных привилегий шел главным образом снизу. Правда, выход из ситуации виделся подчас довольно простым, когда для восстановления социальной справедливости считалось достаточным ограничить доходы и вернуться к уравнительному принципу распределения различного рода благ. Активно обсуждалась идея партмаксимума и госмаксимума (размеры которых предлагалось установить офи

циально и зафиксировать в Программе партии). Многие участники предсъездовской дискуссии были всерьез обеспокоены усиливающейся социальной дифференциацией общества, увеличением общественной прослойки, живущей явно не по средствам. В этих сигналах угадывался опасный симптом будущих "болезней", которые в полную силу заявят о себе позднее, уже в 70-е годы. Однако эта опасность еще существенно недооценивалась, воспринималась в привычном русле "пережитков прошлого". Отсюда -- приемы и методы борьбы с "пережитками", выдержанные в целом в старых традициях атаки на "частную собственность". Надо сделать так,-- высказывалось одно из типичных мнений,--чтобы нечестным людям "некуда было тратить деньги... Пока вор может покупать дома, дачи, автомобили, роскошную мебель, ковры, хрусталь и драгоценности..., до тех пор будут объективные условия для возрождения паразитических элементов". А далее предлагалась целая программа мер, которые, по мнению автора процитированного письма, должны были обеспечить всеобщее равенство и справедливость путем: 1) муниципализации всего жилищного фонда, 2) передачи всех личных дач предприятиям и организациям, 3) прекращения продажи легковых автомобилей частным лицам и передачи личного автотранспорта прокатным базам; 4) сокращения продажи на внутреннем рынке дорогой мебели, ковров и драгоценностей, производства этих товаров только на экспорт.

Самое примечательное в этих предложениях даже не примитивизм поисков "простых" решений, а то, что они отражали отнюдь не частное мнение. Вспомним Хрущева: "Дальше развитие легкового автомобильного транспорта будет идти у нас в следующем направлении: мы будем увеличивать производство легковых автомобилей, создавая при этом широкую сеть прокатных гаражей... Частнособственническое капиталистическое направление использования легковых автомашин для нас не подходит. Мы будем вносить в обслуживание населения социалистический метод". Аналогичные оценки высказывались и по отношению к дачному строительству: "Строительство индивидуальных дач и индивидуальное садоводство... нецелесообразны с точки зрения организации летнего отдыха широких масс, воспитания коллективизма".

За подобным совпадением взглядов на перспективу достаточно быстрого движения к обществу "равных возможностей", которое тогда и отождествлялось с комму

низмом, угадывается особое мироощущение эпохи, особый строй духовной жизни тех лет. Шестидесятые воскресили дух революционного романтизма первых послереволюционных лет с их верой в коммунистический идеал и созидательную силу самой идеи построения социализма. Это не оправдывает, но дает возможность понять. И не только политических лидеров, но и общество в целом: ведь если кто и протестовал тогда относительно программных установок на форсированное строительство коммунизма, то протест этот в большинстве случаев касался конкретных сроков строительства, но отнюдь не идеи в целом. Не будем ссылаться на ученых, взявшихся доказывать, что намеченные темпы вполне реальны и достижимы: эта работа началась уже вдогонку принятым решениям. Гораздо важнее прислушаться к мнению тех, кто действительно торопил время, кто всю жизнь прожил во имя будущего, не всегда ощущая настоящее как вполне достаточное. Люди, вынесшие на своих плечах тяжесть трех революций и трех войн, бешеные темпы созидания и разрушительные силы беззакония -- они вправе были требовать от программы партии "что-то осязаемое для себя". Не следует забывать при этом, что к тому поколению принадлежал и сам Хрущев.

Что же конкретно имел в виду Хрущев, когда обещал, что коммунизм будет построен при жизни одного поколения советских людей? "Дело ведь не только в слове "коммунизм",-- разъяснял он свою позицию.-- Мы стремимся к лучшей жизни, к самой прекрасной жизни на земле, чтобы человек жил без нужды, чтобы он всегда имел работу, которая ему по душе, чтобы человек не думал с тревогой о завтрашнем дне... чтобы он жил красиво и благородно, а не просто существовал, прозябал". Если действительно не принимать в расчет слово "коммунизм", то эта была та программа, у которой вряд ли нашлись бы оппоненты. Однако в данном случае "слово" не осталось безразличным, определенная им цель не только увлекала, но и давила, заставляя решать многие проблемы не с точки зрения целесообразности и своевременности, а "по-коммунистически"-- согласно представлениям о коммунизме того времени.

Представления о коммунизме в свою очередь обычно не могли перешагнуть уровень общих рассуждений о равенстве и коллективизме. Были предложения создать на каком-нибудь заводе "маленькое опытное коммунистическое общество", всерьез обсуждались вопросы "коллекти

визации быта", борьбы с "дачным капитализмом" и создания различного рода "коммун".

Эти идеи, которые, казалось бы, могли зародиться только в умах героев Андрея Платонова и затвердеть в постулатах "военного коммунизма", вряд ли все-таки следует относить к случайным отголоскам прошлого. Связь времен здесь теснее и очевиднее: с помощью "генетического кода" двадцатых, передававшего из поколения в поколение оптимизм первых лет революции, веру в близость и достижимость больших целей, происходило наследование и особого образа действий для претворения намеченных целей в жизнь. Этот образ действий всегда выражался в доминирующей тенденции не столько построить, сколько установить (а еще лучше -- ввести декретом) "самое справедливое" общество, ориентируясь преимущественно на его "опознавательные знаки", начертанные на лозунге "вместе и наравне". Спустя годы тенденция тяготения к декретированному способу решения задач социалистического строительства не только не была преодолена, но и представляла собой одно из организующих начал политической жизни страны на протяжении долгих лет, отступая лишь в те относительно непродолжительные промежутки времени, когда под давлением обстоятельств верх брали реализм целей и реализм возможностей. И в 60-е годы названная тенденция заставляла считаться с собой как с одним из факторов, влияющих на выработку политических решений.