Читать онлайн «Источниковедение». Страница 167

Применяя данную процедуру, историк исходит из того, что прочтение текста (даже специалистом) может быть лишено глубины, необходимой для анализа, так как автор историографического источника пытается быть убедительным и навязывает читателю свое понимание, старается с помощью большей или меньшей доказательности вести его за собой.

Следует заметить, что вопрос об этапах работы историка над текстом, следовательно, и о процедурах анализа текста сегодня остается открытым, и мы выделим несколько мнений. Л. Ж. Голстейн полагает, что историописание – это двухэтапный процесс: исследование и литературная обработка[747]. По мнению П. Рикёра (1913–2005), для анализа работы историка подходит понятие «историографическая операция» (operation historiographique)[748]. Она состоит из трех фаз: документальной, объяснения (объяснения/понимания) и литературной[749]. Указанные П. Рикёром фазы не означают самостоятельность и расчлененность выстроенных в вертикальной проекции трех процедур, произведенных историком, текст которого мы изучаем, например: сначала первая «оперативная фаза», затем вторая и только потом третья. Вот как об этом пишет сам Рикёр:

Термин «фаза» предлагается для характеристики трех частей историографической операции. Использование этого термина не должно порождать двусмысленности: речь идет не о хронологически различных стадиях, а о методологических моментах, как бы наслаивающихся друг на друга: достаточно указать на то, что никто не обращается к архиву, не имея предварительно собственного проекта объяснения, собственной гипотезы.

Точно так же никто не возьмется объяснять ход событий, не прибегнув намеренно к литературной форме, будь то нарративного, риторического характера – либо заведомо из разряда вымысла. Понятие «оперативная фаза» не должно предполагать какой-либо хронологической последовательности. Фазы становятся стадиями, последовательными этапами линейного развития лишь тогда, когда мы здесь говорим о моментах развертывания историографической операции[750].

Таким образом, каждая оперативная фаза в работе историка связана с двумя другими, зависит от них и довольно часто накладывается на них. Однако при анализе историографического источника, а в данном случае – его деконструкции как исторического текста, рефлексия о фазах историографической операции историка предоставляет возможность проведения процедуры разделения этих фаз и тем самым обеспечивает корректность понимания цели порождения исторического текста и авторской специфики работы.

Например, обратив внимание на документальную фазу работы Б. А. Рыбакова (1908–2001) «Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв.» (М., 1982), особенно в той части произведения, где автор исследует вопросы возникновения ранней формы государственности и градостроительства у восточных славян (V–VI вв. н. э.), историк придет к выводу, что советский ученый привлек материалы археологических раскопок в Приднепровье, труды римских и византийских писателей, а также древнерусские летописи. Но его отношение к сообщениям последних оказалось зависимым от авторской идеи о раннем происхождении города Кия в V в. Процедура деконструкции текста Б. А. Рыбакова дает возможность обнаружить, что если сообщение киевского летописца, подкреплявшее его идею, он сопроводил словами: «Научная добросовестность [sic! – С. М.] летописца не позволила ему фантазировать на эту тему», то древнерусских книжников (новгородских), писавших иначе, он назвал «провинциальными комментаторами»[751].

Таким образом, выделив в единой связке две оперативные фазы историографической операции – документальную и литературную, мы можем отметить, что риторический прием, демонстрирующий отношение историка к сообщениям авторов исторических источников («научная добросовестность» – «провинциальные комментаторы»), призван утвердить читателя в правильности интерпретации Б. А. Рыбаковым исторических источников и в итоге сделать более убедительным празднование 1500-летия города Киева в 1982 г.

Другой пример позволяет увидеть при деконструкции зависимость документальной фазы историографической операции от идеологии, которая была заложена в основу оперативной фазы объяснения. В книге «Край наш Ставрополье: очерки истории» (1999), автор главы (Д. В. Кочура), посвященной событиям 1917–1920 гг., постарался придать тексту качество максимальной надежности, однако деконструкция текста позволяет обнаружить осознанно выбранную автором стратегию ненаучной работы с историческими источниками. В книге читаем: «По признанию командующего Доброармией, многие офицерские полки, в частности, полки им. Корнилова, Маркова и другие, имевшие по 5 тыс. человек, выходили из боя при наличности от 200 до 500 человек». После этого дана сноска на «Очерки русской смуты» А. И. Деникина (1872–1947) в журнале «Вопросы истории» (правда, без указания страницы, указан лишь номер журнала)[752]. Найдя это место в опубликованном произведении русского генерала, мы обнаруживаем иной смысл сообщения. «Особенно тяжкие потери легли на старые Добровольческие части, – пишет Деникин, – 1‑й Офицерский генерала Маркова полк и Корниловский полк. Известно ли вам, господа, что Корниловский полк, насчитывающий сегодня едва 500 бойцов, провел через свои ряды свыше 5 тысяч!» Эти потери, как отметил генерал, следовали не после каждого боя (как представлено в книге «Край наш Ставрополье»), а «за два похода на Кубань»[753]. В данном случае, рассказывая о событиях гражданской войны на Северном Кавказе, историк старался представить победы Красной армии более существенными, чем о них мог сообщить привлеченный им исторический источник.

Конечно, процедура деконструкции данного текста не может ограничиться этим примером; чтобы лучше понять не только целеполагание автора, но и специфику конкретной практики историописания, желательно продолжить разбор документальной фазы его историографической операции и обратить внимание на работу с другими историческими источниками, в частности с материалами делопроизводства. Так, автор в качестве доказательства усиления летом 1917 г. революционного настроя крестьянских масс, который «определенно» нес на себе печать активной деятельности местных большевиков А. А. Пономарева, М. Г. Морозова и др., привел слова из доклада комиссара Временного комитета Государственной думы и Временного правительства по Ставропольской губернии Д. Д. Старлычанова

06 ухудшении дел в губернии и об открытых заявлениях сельских жителей «о ненужности Временного правительства» и сделал сноску на документ, хранящийся в Государственном архиве Ставропольского края[754]. Однако в указанном докладе мы не найдем упоминания о деятельности большевиков и заявлений о ненужности Временного правительства. Губернский комиссар указывал, что «сложная сеть взаимоотношений, возникающая на почве всякого рода аграрных и торговых отношений, осложненных многочисленными затруднениями в снабжении населения продуктами обрабатывающей промышленности, дает многочисленные поводы к возникновению беспорядков»[755].

Современный исследователь, конечно, вправе указать на грубую ошибку, подмену сообщений исторических источников, меняющую их смысл, после чего сделать заключение о низком качестве исследовательской работы и вывод, что с такими практиками в исторической науке следует бороться и вообще искоренять их. Но, придя к такому выводу, будет ли исследователь прав?

Начиная с эпохи Просвещения научная история пыталась вытеснить из исторического мышления все, что не подпадало под стандарты рациональности и научности. До сих пор в научном сознании остается не изжитым желание остановить тех, кто «злоупотребляет прошлым»[756], нам продолжают напоминать, что научная история должна бороться с практическим использованием прошлого[757], и, даже признавая множественность моделей исторического сознания, историки ставят задачу «по разоблачению искажений и мифов»[758]. Нет, деконструкция предполагает конечной целью не столько поиск ошибок, неточностей, заблуждений авторов исторических сочинений, сколько приближение к пониманию цели конкретной практики историописания, ее объяснение.

Возвращаясь к примеру ставропольского историка, мы можем заключить, что он проводил презентацию сконструированного им прошлого именно таким образом не от незнания правил научной работы, а от того, что цель, которую он ставил перед написанием истории, была другой – не связанной со строгой научностью. Этот историк презентировал социально ориентированный тип исторического знания.