Читать онлайн «Источниковедение». Страница 123

Отсутствие частных газет и журналов сказалось не только на составе разновидностей, но и на содержании советской периодической печати. Поскольку все периодические издания были прямо или косвенно аффилированы либо с государством, либо с правящей партией, появилась возможность публиковать в периодических изданиях официальные документы – международные договоры и дипломатические ноты, речи руководителей страны, стенограммы партийных съездов и громких политических процессов. В практике частной прессы получить доступ к официальным документам – событие чрезвычайное. Для этого нужны надежные информаторы во властных кругах, готовые делиться «эксклюзивом» и делающие это обычно лишь в той степени, в какой грядущая утечка соответствует их политическим интересам. Советские газеты и журналы печатали официальные документы по разнарядке, выполняя решения власти о всестороннем освещении значимых событий в истории страны. Избрание очередного состава руководящих органов сопровождалось публикацией в центральных изданиях галереи официальных портретов, представлявших населению вновь назначенных функционеров. Фотографии вождей в неформальной обстановке, напротив, публиковались в ограниченных объемах. Обилие официальных материалов, представленных в бюрократической манере, было одним из важнейших факторов, определявших стилистическую специфику советских газет и журналов.

Существенные трансформации претерпела публицистическая составляющая периодических изданий. Социальная функция публицистики состоит в том, чтобы структурировать общественное мнение вокруг известного комплекса идей, и если указанные идеи провозглашаются от имени частного лица или даже общественной организации, то соглашаться с высказанными оценками или нет – дело добровольное. Однако когда публицистическое по форме сочинение выходит в периодическом издании, имеющем статус государственного или издаваемого под эгидой правящей партии, ситуация меняется радикально: несогласие превращается в жест нелояльности, а сам текст приобретает черты распорядительного документа. Управленческая функция советской публицистики особенно ярко проявила себя в сталинскую эпоху, когда статьи в центральной печати обозначали поворотные моменты в политике. Так, появление в «Правде» от 2 марта 1930 г. статьи «Головокружение от успехов: к вопросам колхозного движения», подписанной именем самого вождя, знаменовало собой существенные изменения в партийной политике на селе; редакционная статья той же газеты «Сумбур вместо музыки» (28 января 1936 г.) запустила кампанию против формализма в искусстве, и в частности против Д. Д. Шостаковича, а публикация под названием «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» (28 января 1949 г.) дала официальный старт так называемой борьбе с космополитизмом. Смерть Сталина и последовавшее разоблачение «культа личности» смягчили тональность и ослабили прямое действие газетных и журнальных выступлений. Вместе с тем в рамках «восстановления партийной демократии» была возрождена предусмотренная Уставом Коммунистической партии практика «общепартийных дискуссий» по разнообразным общественно значимым вопросам, и периодическая печать оказалась важнейшей площадкой для такого рода обсуждений. В частности, широкая полемика развернулась в 1962–1964 гг. после публикации в «Правде» статьи профессора-экономиста из Харькова Е. Г. Либермана «План, прибыль, премия». Итоги обсуждения дали старт «косыгинской реформе» в экономике СССР, а сама дискуссия на страницах печати оказалась паллиативом невозможной в советских условиях полемики парламентских фракций.

Своеобразной заместительной практикой стало и то, как в советской периодической печати обходились с письмами читателей. Письмо в редакцию – простейшая и наиболее демократичная форма публицистики, с которой может выступить любой достаточно смелый для такой активности человек. Однако в советской ситуации, где не существовало ни независимой судебной власти, ни культуры отстаивания собственных интересов через суды, а обратная связь через процедуру выборов только провозглашалась, письмо в газету оказалось одним из немногих способов добиться какой-то реакции со стороны властей предержащих. Не все обращения в газету писались от чистого сердца. Напротив, периодически публиковались более или менее откровенно инспирированные письма, в которых «простые советские люди» – рабочие, крестьяне и представители трудовой интеллигенции – «гневно осуждали» «врагов народа» или «очередную провокацию израильской военщины». В то же время в газетные отделы писем поступали и вполне искренние обращения от граждан, которые видели в журналистах потенциальных заступников и защитников от несправедливости; иногда самого факта публикации письма или статьи по его материалам могло хватить для того, чтобы ситуация изменилась в лучшую для отправителя сторону. Рубрики, посвященные письмам читателей, и статьи, написанные по мотивам таких писем (в частности, статьи Ф. А. Вигдоровой, О. Г. Чайковской, Е. М. Богата и др.), представляют собой наименее формализованную и наиболее «живую» часть советской периодической печати.

В целом структура, содержание и стилистика советских периодических изданий соответствуют их статусу в качестве государственных или партийных органов. Если западные журналисты XX в. были окончательно признаны свободными художниками, продающими свое умение видеть и формулировать, то их советские коллеги – это прежде всего функционеры, встроенные в систему управления государством. Потребности власти накладывали отпечаток на все аспекты деятельности советских журналов и газет.

Художественная литература есть повествование о вымышленных объектах, лицах и происшествиях, и даже если рассказ перекликается с реальностью, то претензий на документальность автор не предъявляет; опознаваемые детали быта и вкрапления исторического материала (в том числе подлинные документы и известные по источникам реплики персонажей) вводятся не для точности в ее научном понимании, а для обеспечения необходимого антуража. «Фикциональность, т. е. то обстоятельство, что изображаемый в тексте мир является фиктивным, вымышленным» рассматривается филологами как «один из основных признаков повествовательного художественного текста», отличающих «повествование в художественном произведении от повествования в житейском контексте, например от повседневного рассказа, от сообщения последних известий по телевизору, от протокола, составленного полицией, или от репортажа спортивного корреспондента»[495]. Сказанное не следует понимать в том смысле, что художественную литературу в принципе нельзя изучать с точки зрения отмеченных автором исторических обстоятельств; в определенных ситуациях (например, при изучении современной автору повседневности или массовых представлений о прошлом) такого рода работа перспективна и полезна. Однако использовать художественную литературу только как особой конфигурации линзу для разглядывания специфических «фактов», ускользающих от прочих «наблюдательных инструментов» историка, – значит безосновательно ограничивать собственные познавательные возможности. Специфический социальный статус литературных произведений придает изучению последних универсальный характер, ставя их в один ряд с «классическими» для нашей науки видами источников – законодательством, делопроизводством, периодической печатью и т. п.

Социальная функция художественной литературы определяется тем, что читающей публике свойственно примерять на себя изображаемые авторами характеры, взгляды и поступки. Встретив в тексте что-либо для себя интересное, читатель начинает сопереживать персонажу повествования или лирическому герою стихотворения, и это сопереживание обогащает духовный опыт или как минимум позволяет на время отвлечься от повседневных забот. Таким образом, литература может играть в жизни человека воспитательную, развлекательную, а зачастую и своего рода психотерапевтическую роль. В свою очередь, историк может использовать литературу как индикатор общественных настроений. То, о чем повествуют писатели, и то, чего от них ждут читатели, способно многое рассказать о «состоянии умов» в момент появления произведения. Иначе говоря, значение художественной литературы для исторической науки определяется тем, что написание и чтение такого рода произведений – важная социальная практика. Художественная литература интересна историку постольку, поскольку она есть социальный феномен, воплощающий чаяния и надежды как отдельных людей, так и общества в целом.