Читать онлайн «Несостоявшаяся революция». Страница 99

Столь же ничтожным по своим последствиям оказалось и са­мое известное решение — о фактическом закрытии в течение 2007 г. рынков страны для иностранцев, что мотивировалось защитой инте­ресов «коренного населения» (эвфемизм для обозначения русских, составляющих «коренное население» на большей части российской территории).

Тем не менее, несмотря на декларативный характер этих шагов, сам факт их был очень важен для легитимации «русского вопроса». Впервые высшая власть публично признала, что в государственной защите нуждаются не меньшинства, а основной этнический массив страны — русский народ. Тем самым она пошла навстречу части тре­бований, которые последние несколько лет постоянно предъявля­лись русскими националистическими организациями. Более того, в октябре 2008 г. молодежный филиал партии власти — «Молодая гвардия "Единой России"» — провел в Москве публичные акции, требуя выселения мигрантов из российской столицы. Если это не ксенофобия, то что?

В целом можно говорить о формировании идеологии «нового госу-дарственничества», контуры которой проявились еще в прошлом деся­тилетии, но законченное выражение она приобрела в путинское прав­ление. Содержательно это выразилось в обогащении официального лексического ряда патриотической и державной риторикой, широком оперировании категориями «национальных ценностей», «националь­ных интересов» и «национальной идеи», дозированном и вербальном антивестернизме, государственной поддержке Русской православной церкви, манипуляции имперскими символами, присвоении (с после­дующей стерилизацией) части националистических идей.

Здесь проглядывает очевидное сходство с использованием им­перских (и, отчасти, националистических) мотивов Иосифом Ста­линым в 40-е — начале 50-х гг. XX в. Историческая несоразмерность этой аналогии лишь ярче оттеняет функциональное сходство прово­лившейся политики. В обоих случаях речь шла об обеспечении вла­сти дополнительным источником легитимации и включении старых идентитетов в конструируемые государством новые идентичности. Также предпринималась попытка мобилизовать традиционную госу­дарственную идентичность русских при одновременном пренебреже­нии этнической идентичностью и враждебном отношении к русскому национализму.

Еще одна впечатляющая и совсем не надуманная историческая параллель может быть проведена с более ранней эпохой — идеологи­ческой ситуацией в России второй четверти XIX в. Обращает на себя внимание очевидная близость двух таких интеллектуально-идеоло­гических продуктов, как теория «официальной народности» графа Сергея Уварова и концепция «суверенной демократии» современного кремлевского идеолога Владислава Суркова. (Сразу оговоримся, что не усматриваем в этом сходстве результат филиации идей.) Напомним, что первая выражалась триадой «православие, самодержавие, народ­ность», где центральным пунктом было «самодержавие» — монархия, обладающая всей полнотой власти на территории страны и свободой рук во внешней политике. Но ведь это то же самое, что «суверенная демократия»! Просто в одну историческую эпоху «естественной» фор­мой правления была монархия, а сейчас — демократия. Но суть-то неизменна.

Современная идеологическая доктрина включила в себя под псев­донимом «демократия» и принцип «народности»», хотя смысл его в российском контексте не менее туманен, чем двести лет тому назад. Совершенно точно усилия власти направлены на минимизацию уча­стия народа в политике и решении собственной судьбы, то есть на вы­холащивание «демократии»/«народности». Ну а в православии «суве­ренная демократия» вообще не нуждается: государство у нас светское, а церковь послушна и раболепна.

Хотя доктрина Уварова продержалась без малого сотню лет, а идеологема Суркова не пережила даже второе президенство Пути­на, саму попытку создания официальной идеологической доктрины мы рассматриваем как процесс закономерный — ни одно успешное современное государство не обходится без явной или имплицитной государственной идеологии. Однако удивительное и вполне бессо­знательное, ненамеренное совпадение доктрин, разделенных двух­сотлетней историей, наталкивает на вполне естественное предполо­жение: российское государство по-прежнему принципиально чуждорусскому народу. Сменились исторические эпохи и глобальный кон­текст, типы и формы российского государства, но суть его осталась неизменной — безбожный и вненациональный (а то и откровенно антинациональный) Левиафан.

Изменения в идеологии — что в середине прошлого века, что в начале нынешнего — представляли своеобразный ответ правящего класса на фундаментальные потребности отечественного общества, в котором после фазы революционных потрясений оформился кон­сервативный запрос на порядок, стабильность и нормальность. По­мимо этого, в посткоммунистической России артикулирование идеи и символов государства было призвано компенсировать его реальную слабость и канализировать нараставшие патерналистские настроения отечественного общества.

Современная российская элита использовала массовые настроения в собственных интересах. Поточному наблюдению Ицхака Брудного, движущий мотив неогосударственничества российской элиты носил корпоративный и эгоистический характер: легитимировать нелибе­ральную модель капитализма, при которой эта элита оставалась глав­ным центром экономических решений[11].

Ни уваровская «официальная народность», ни сталинский наци­онал-большевизм, ни новое государственничество начала XXI в. не изменили (и вообще не задавались такой целью) принципиальных оснований современных им социальных систем, а лишь обеспечили их пропагандистско-идеологическое прикрытие и дополнительную легитимацию. Системы эти существовали и продолжают существовать за счет жесточайшей эксплуатации русского народа и подавления его фундаментальных интересов. В этом смысле никакой националисти­ческой метаморфозы современной российской власти не произошло. Хорош русский национализм, который враждебен интересам русско­го народа!

И надо сказать, что русские люди ощущают исходящую от госу­дарственной машины враждебность и отвечают ей взаимностью. Мас­сированная официальная пропаганда позитивной роли государства вызвала не столько прилив симпатий к нему, сколько прямо проти­воположные реакции.

Фокусом русского патриотизма, согласно социологии, отныне выступает не государство, а Родина и народ. В массовом сознаниипонятия «государства» и «Родины/Отечества» не просто разведены. Комплекс патриотических переживаний вообще выступает антиподом государства: там, где есть патриотизм, нет места власти, а там, где есть власть, нет места патриотизму[12].

Иной исход трудно было ожидать в ситуации, когда патриотиче­ские знаки и символы не были подкреплены соответствующим изме­нением социальных практик, оказавшихся диаметрально противо­положными пропагандируемым ценностям, а призванные задавать обществу образцы и нормы поведения элитные группы демонстри­ровали крайний эгоизм и своекорыстие. Другими словами, предла­гавшиеся обществу «парадные» ценности противоречили ценностям самой элиты, а правда жизни — задаваемые элитой образцы и нормы социального поведения — разрушала любые эталоны и пропаганди­руемые модели.

Таким образом, новая государственническая идеология оказалась симулякром — манипулированием идеологическими пустышками, символами без мобилизующего содержания, чье назначение состояло в пропагандистском прикрытии. Такая политика вызывает не столь­ко патриотические чувства и лояльность в отношении государства, сколько отторжение от него.

Фиаско политики государственного патриотизма служит симпто­мом того, что русские отказывают государству в его фундаментальном праве служить источником больших смыслов, идеальных императи­вов и целеполагания. Парадокс общественного сознания в том, что повышение ценности государства как теоретического норматива, как идеи не повлекло за собой позитивного отношения к актуально­му государству. Эти две линии не совпали и даже оказались разнона­правленными.

Общественный запрос на возвращение государства сформировал­ся в России уже во второй половине 1990-х гг. Но только на рубеже столетий, с появлением Владимира Путина, открылась возможность персонификации государственнических устремлений общества. Од­нако доверие к символизирующей государство личности президентане распространяется на основные государственные и политические институты, уровень доверия к которым остается низким и даже чрез­вычайно низким.

Таким образом, валоризация олицетворяемой президентом идеи государства не привела к позитивной переоценке актуального государ­ства. Можно сказать, что мы имеем дело с воспроизведением истори­ческого стереотипа русского сознания: царь хорош, да бояре плохи.