Читать онлайн «Россия, которой не было. Гвардейское столетие». Страница 75

Меж тем кромляне вели себя тихо, и только иногда делали вылазки, ибо в то время была оттепель и везде выступила вода, так что каждый думал, как бы уберечь самого себя, и болота мешали осаждающим [московитам] подступить [к крепости], и они без надобности стреляли, словно для того, чтобы понапрасну расточать порох и свинец, и ночью многие перебегали в Кромы и передавали все, что происходило в лагере, и как совещались о внезапном нападении на лагерь.

Басманов, согласившись обо всем с Димитрием, назначил день 7 мая по старому стилю, кромляне должны были в тот день быть настороже, а также готовыми напасть, и Басманов должен был рано утром повелеть схватить в палатках и перевязать всех полковников и капитанов и провозгласить: да хранит Бог Димитрия, царя всея Руси! Каким бы диковинным и невероятным ни казался этот план, однако ж был осуществлен, ибо на то, очевидно, было божье соизволение, и Басманов имел верные известия, что большая часть [войска] была на стороне Димитрия, а не на стороне Москвы, и казалось, что схватиться могли со дня на день, так что до назначенного дня все время держали наготове [воинов] на нескольких постах (in cenige quartieren), но в этот день как раз не соблюли этого.

7 мая около четырех часов утра кромляне, а также те, что были изменниками в московском войске, во главе со своим предводителем Басмановым были настороже; и тотчас примчался из лагеря на вороном коне всадник почти к самому кромскому валу, и то было сигналом, и тотчас кромляне, подобно быстрому вихрю, напустились со всех сторон на лагерь, так что ни часовые, ни кто другой не успели единого слова вымолвить, а меж тем в лагере перевязали по рукам и ногам всех начальников и отправили их с димитриевцами в Кромы, а те, что были в московском войске, подожгли со всех концов собственный лагерь. Московиты, не знавшие об этом умысле, приведены были в такой великий страх, что некоторые побросали оружие, другие одежду и так быстро рассыпались в разные стороны, что на это нельзя было взирать без удивления.

Меж тем все приверженцы Димитрия тысячами перебегали на другую сторону; да и бежали так быстро, что мост, [наведенный] через реку, текущую под Кромами, на котором стояло три или четыре священника с крестами, чтобы привести народ к присяге, что совершается у них целованием креста, этот мост погрузился, так что иные всплыли наверх, иные, думая добежать по воде (dvor water loopen), тонули, иные плыли верхом на лошадях, одним словом, было такое смятение, что казалось, земля и небо преходят; помимо того, один бежал в свой край, другой в свою деревню, третий в Москву, иные бежали в леса, не разумея, что происходит, и стреляли и кололи друг друга, как разъяренные звери, и никто не знал, чего ради он побежал; один кричал: «да хранит Бог Димитрия», другой: «да хранит Бог нашего Федора Борисовича», третий, никого не называя, говорил: «я буду служить тому, кто возьмет Москву». Итак, большая часть войска передалась Димитрию, а те, что не передались ему, разбежались каждый своим путем, а многие во время бегства были обуреваемы страхом столь великим, что побросали дорогою свои повозки и телеги, выпрягли из них лошадей, чтобы бежать скорее, полагая, что их преследуют. А гоньба и бегство (jagen en vluchten) через Москву продолжались три дня; и когда их спрашивали, чего ради обратились они в столь скорое бегство, они не умели ничего ответить; и когда бояре кремлевские хотели дознаться от них, они сварливо отвечали: ступайте сами туда и посмотрите; народ в Москве становился все более своевольным и ни о чем не спрашивал, но если бы кто-нибудь пришел, то отворил бы ворота и впустил его.

В это время прибыло в Москву около семидесяти немцев, тоже бежавших [из-под Кром], и молодой царь, весьма опечаленный, сердечно благодарил их, говорил с ними, сожалея о грядущем несчастьи, и некоторые бояре, сидевшие подле него, смеялись в кулаки, но Годуновы помышляли об ином, хорошо зная, что им предстоит смерть, поэтому они роздали по монастырям все свои поместья и сокровища.

Во время великого смятения и поспешного перехода и перемены был связан и Басманов[46], дабы показать вид, что все случилось не с его ведома, но на другой стороне [реки] его вместе [с его людьми] скоро освободили; но Иван Иванович Годунов со многими другими воеводами лежал связанным в поле, как животное, и при нем стоял мальчик, опахалом отгонявший от него мух.

Князь Андрей Телятевский, родственник Годуновых, до последней возможности оставался у пушек, крича: «Стойте твердо и не изменяйте своему государю», но так как на эти пушки скоро напали все, что были поблизости, то он принужден был со своими [людьми] их покинуть и обратиться в бегство.

Басманов послал свой шишак со значками ротмистру, начальствующему над немцами, которые еще держались возле своего знамени, и просил его перейти [в другой лагерь] и присягнуть законному государю и служить ему. Капитан не захотел, но когда его много раз призвали к тому, он передался вместе с другими, но семьдесят [воинов] соблюли присягу и бежали в Москву.

Эти немцы передавали нам, что никто не мог уразуметь, как и каким образом это случилось, и не знали, кто враг, кто друг, и метались, подобно пыли, ветром вздымаемой. Отсюда можно заключить, была ли на то воля божия, чтобы Димитрий процарствовал некоторое время, которое было ему назначено, дабы он стал бичом для истязания московитов.

На другой день стало тише и все войско, пребывая вместе, как те, что сидели [в Кромах], так и находившиеся вне их, [в московском лагере], говорили: «Ах, когда бы нам хоть раз увидеть нашего царя Димитрия, коему мы присягнули, не видав его». На что некоторые отвечали: «Он в Курске [Curptsa], что в тридцати милях от Кром, и скоро прибудет сюда». Другие говорили: «Он в Рыльске, в пятидесяти милях от Кром». На другой день говорили, что он еще в Путивле; а день спустя говорили, что он бежал в Польшу, что он не истинный [Димитрий], а злой дух, смутивший всю землю; итак, вселился в них новый страх, который, однако, уняли их начальники, говорившие: «Дождитесь конца, а до тех пор молчите». Многие также были в страхе при мысли о женах и детях и непрестанно сокрушались о том, что не бежали в Москву, и стыдились, что так постыдно передались [Димитрию] и не соблюли клятву, которую они неложно принесли в Москве. Одним словом, они жили в страхе, не ведая, к какому еще все придет окончанию.

Три дня спустя после этой перемены вечером прибыло с одним московским дворянином, Борисом Лыковым (Boris Liicoff), письмо от Димитрия, в коем он объявлял им о своих милостях, повелевая каждому по своей воле воротиться домой или же остаться с ним до тех пор, пока он въедет в Москву; так что многие отправились по домам, считая Димитрия своим царем и великим князем.

В Москве еще все оставалось по-старому, и еще каждодневно проходили новые отряды ратников (nieu volc), словно следуя к войску. Но пройдя пять или шесть миль за Москву, они избирали другой путь: одни домой, а некоторые к Димитрию.

И Димитрий с войском, которое было с ним, самолично явился под Кромы и принял к себе большую часть поляков и казаков и некоторых русских, коим доверял, а остальных отправил частью в Тулу, частью в Калугу, город, лежащий неподалеку от Москвы, на реке Оке. И [они], взяв этот город, пошли затем на Серпухов, город в восемнадцати милях от Москвы, а под этим Серпуховом стояло много стрельцов или московских стрелков, кои, пребывая верными до конца, сражались за Москву; и это случилось 28 мая. Тогда великий страх овладел Москвой, и полагали, что все уже свершилось. Тогда стояла в Москве такая тишина, что можно было подивиться.

Димитрий отъехал в Тулу, где пробыл несколько дней, распустив часть своего войска, как поляков, так и других, наградив их деньгами и оставив при себе только казаков и некоторых поляков, а также обещав некоторым наградить их деньгами в Москве, когда Бог возведет его на отцовский престол. И затем он повелел послать грамоты по всей стране и отправить гонцов возвещать повсюду о его победах, спрашивая также, уверились ли они в том, что он законный наследник. От чего все города заколебались, хотя гонцов принимали приветливо не повсюду и многих дорогою поубивали.

В Москве было тихо, только простой народ по-прежнему роптал и помышлял предаться Димитрию, как только появится кто-нибудь из его приверженцев.

30 мая, около десяти часов утра, подошли к городу к Серпуховским воротам двое юношей, и им показалось, что они завидели вдалеке повозки или едущих людей, ибо дорога была весьма пыльная от песку, значит стояла жара, и они возомнили, что то не иначе как [движется] неприятель, и как только они вошли в город, то закричали: «Люди, люди!» («Loedi, loedi»), и те, что были в городе, полагая, что то, не иначе как неприятель, побежали все, кто только мог, восклицая: «Войско, войско!» («Crysvolck, crysvolck») и, обращая друг друга в бегство, с такой прытью бежали по всем улицам Москвы, что тотчас весь город пришел в волнение, и всяк бежал своим путем, полагая, что враг гонится за ним по пятам, и Москва загудела, как пчелиный улей. Кто спешил домой за оружием, кто спешил на рынок, чтобы купить хлеба и соли и идти встречать [вступавших в город], дабы снискать милость, – таков у них обычай, когда хотят кого принять, то встречают его, поднося хлеб-соль.