Читать онлайн «Сталинские войны: от мировой войны до холодной, 1939–1953». Страница 20

Другим источником постоянных предостережений о немецких приготовлениях к войне с СССР были два высокопоставленных шпиона в Германии. «Старшина», который работал в министерстве авиации, и «корсиканец», в немецком министерстве экономики. Между тем они давали в Москву дюжинами донесения, содержащие доказательства приближения немецкого вторжения. На докладе, основанном на информации от этих двух агентов, датированном 17 июня 1941 года, Сталин написал своему начальнику разведки В.Н. Меркулову: «Можешь засунуть свой „источник из штаба немецкой авиации“ в пизду своей матери. Это не „источник“, а дезинформатор». Однако Сталин не комментировал информацию от «корсиканца», который аналогично указывал на надвигающееся немецкое вторжение. Габриэль Городецкий поясняет, что сталинский гнев свидетельствует о правдивости информации о скором нападении, что его и рассердило.

Другой поток предостережений пришёл с Дальнего Востока. Рихард Зорге был советским шпионом в Токио, работавшим под видом немецкого журналиста. Его главным источником информации были немецкий посол и германский военный атташе в Токио. Донесения Зорге базировались на «выжимке» из мнений этих двух источников, но точность их не подтверждается. Ранние донесения от Зорге говорили, что немецкое нападение на СССР будет только после разгрома Британии. Его первой предсказанной датой вторжения был май 1941 года. Тогда как 17 июня 1941 года Зорге докладывал, что военный атташе не уверен, будет война, или нет. 20 июня, однако, Зорге доложил, что посол заявил — война неминуема.

Деканозов из Берлина посылал уклончивые донесения. 4 июня он докладывал распространившиеся слухи о неизбежности советско-немецкой войны, но также и о том, что возможно сближение двух стран на основе уступок со стороны СССР, новой сферы влияния и обещания СССР не вмешиваться в европейские дела. 15 июня Деканозов отправил в Москву телеграмму о том, что датский и шведский военные атташе полагают, что концентрация немецких сил у советских границ не демонстрация с целью добиться уступок от Москвы, но часть непосредственной подготовки к войне с Советским Союзом. Но, однако, он не сделал ясного заявления, что разделяет эти взгляды.

Дополнительную напряжённость обеспечивала обширная дезинформационная кампания, проводимая немцами, которая показывала другую цель для огромной концентрации их сил вдоль советской границы. Немцы начали утверждать, что военные приготовления были оборонительными мероприятиями. Затем они стали утверждать, что концентрация войск на востоке предназначена для того, чтобы внушить Британии ложное ощущение безопасности. Другая истори была о том, что немецкие дивизии нужны не для вторжения, а чтобы заставить Советы пойти на экономические и территориальные уступки. Один из наиболее распространённых слухов, что Гитлер перед нападением предъявит Сталину ультиматум — идея, задуманная для прикрытия внезапного нападения, которое немцы действительно планировали.

После события легко установить, какие доклады были правдой, какие ложью, и рассмотреть уклончивость многих сталинских источников. В то время, однако, была возможность для сомнений, особенно относительно выбора времени для немецкого вторжения. Сталин рассчитывал, что Гитлер не нападёт, а доказательства о приближающемся нападении рассматривались по разным причинам то как «махинации английской разведки», то объяснялись «теорией раскола». Сталин не перестал относиться с недоверием к возможности возникновения войны в скором времени. Сталин никогда не был безрассудно храбрым, и пока он мог пренебрегать своей заграничной разведкой, как источником фальшивых донесений тупых шпионов, или агентов-провокаторов, доказательства немецких военных приготовлений на советской границе также игнорировались. Как фельдмаршал Алан Брук, начальник имперского Генерального штаба в ходе войны, позднее писал о Сталине:

«Сталин реалист, фактически только рассчитывает… планы, гипотезы, будущие возможности для него ничего не значат; но он готов смотреть в лицо фактам, даже когда они неприятны».

В то время, как Сталин надеялся, что Гитлер не нападёт, было совершенно очевидно, что немецкий диктатор должен планировать скорое нападение. Сталин естественно реагировал на эту возможность ускорением своих приготовлений к войне, включая наращивание своих сил на линии границы:

— в мае-июне 800 000 резервистов были призваны в западных районах СССР;

— в середине мая 28 дивизий были переброшены в западные районы СССР;

— 27 мая в этих округах были образованы полевые штабы;

— в июне 38 500 человек были посланы на фортификационные работы в приграничных районах.

— 12–15 июня в округах были образованы должности командующих фронтами. Были отданы приказы по маскировке и рассредоточению авиации.

В июне 1941 года Красная Армия имела более 300 дивизий, насчитывавших 5,5 миллионов человек, из них 2,7 миллиона были размещены на западных границах округов. В ночь 21–22 июня эти огромные силы были приведены в повышенную готовность и предупреждены о возможности внезапного нападения немцев.

Но, тем не менее, вопросы остались: почему Сталин не отдал приказ о всеобщей мобилизации советских сил заранее, перед возможным нападением, хотя бы только, как меры предосторожности? Частью ответа является то, что Сталин не хотел провоцировать Гитлера на упреждающую атаку. «Мобилизация означает войну», — банальная мысль советской стратегии. Это вытекает из российского опыта развития кризиса, приведшего к первой мировой войне. Царь Николай-II начал мобилизацию российской армии, как предварительное мероприятие в июле 1914 года, что спровоцировало немецкую контр-мобилизацию и, следовательно, эскалацию «июльского кризиса», перешедшего в европейскую войну. Сталин решительно не хотел повторить эту ошибку. Кроме того, он не думал о реальной возможности того, что Гитлер будет способен на неожиданное нападение. Согласно советской военной доктрине вспышка враждебности с Германией станет развиваться 2–4 недели, в течении которых обе стороны будут мобилизовывать и концентрировать свои силы для сражения. Между тем, это будет тактическое сражение вдоль границ: ограниченные проникновения и вторжения подвижных сил с целью выявления слабых мест, и подготовки путей главных охватывающих продвижений. При любых событиях решающее сражение произойдёт через несколько недель после начала войны. Снова модель 1-й мировой войны, но сталинские генералы отнюдь не были дураками. Они не были, согласно клише, просто подготовлены для прошлой войны. Они наблюдали немецкий блицкриг в Польше и Франции, и усвоили эффективность концентрированных танковых прорывов, и массовых окружающих наступлений высокомобильных сил вермахта. Но они не думали, что Красная Армия разделит судьбу французских и польских коллег. Они видели в Польше военную слабость и во Франции, с её «менталитетом Мажино», нежелание сражаться. Они были уверены, что советская оборона выдержит и обеспечит время для мобилизации основных сил Красной Армии для сражения. Как доказывал Иван Мудсли (Ivan Mawdsley): «Сталин и советское верховное командование полагали, что они могли говорить с Гитлером с позиции силы, а не с позиции слабости».

В контексте такого анализа будущей войны Сталин не боялся внезапной атаки Гитлера. Наибольшей ценой мог быть проигрыш нескольких тактических приграничных сражений. По этим расчётам сталинская азартная игра по сохраненю мира имела большой смысл. Наградой мог служить перенос войны на 1942 год. За это время советская оборона стала бы гораздо сильнее, а подготовка страны к обороне была бы завершена. Парадоксально, но немецкое неожиданное нападение 22 июня 1941 года стало сюрпризом для всех, кроме Сталина. Неприятный сюрприз заложен в природе «нападения-стратегической атаки», в которой вермахт даёт своими главными силами сражение в первый день войны, проламывая и потрясая оборону Красной Армии, и вторгаясь глубоко на территорию России сильными бронетанковыми колоннами, которые окружают дезорганизованные, и малоподвижные советские армии.

Провал Сталина и его генералов, прозевавших неожиданное стратегическое вторжение в первый день войны, стал следствием главным образом их военной доктрины. Советское командование в начале войны было поглощено не тем, как оно может обороняться от германского нашествия, но когда и где оно будет атаковать. Они планировали и готовили возмездие, наступательную войну против Германии, а не оборону от неё.

Сказать, что Советский Союз готовился проводить наступательную акцию против Германии, это значит поддержать идею, что Сталин готовился к превентивной войне против Гитлера и намеревался нанести упреждающий удар. Сталинские политические и дипломатические манёвры показывают, что он был сторонником мира летом 1941 года. Не ясно, стал бы Сталин следовать курсом на войну, если бы в 1942 году появилась возможность взять инициативу в свои руки и ударить первым. Но его склонностью всегда было откладывать войну так долго, как только возможно. Он был уверен в военной доблести Красной Армии. Но он боялся последствий вовлечения Советов в большую войну, которая приведёт к опасности, что капиталистические враги СССР могут объединиться против общего коммунистического врага. Хотя Сталин и вёл игру в сохранение мира с Гитлером летом 1941 года, он нуждался в достаточно надёжной системе обороны на случай, если его расчёты окажутся ошибочными. Его генералы, однако, не собирались обороняться, и их собственные планы и подготовка были атакующими и контратакующими. Практически между сталинской дипломатической стратегией и военной стратегией его генералов возникли разногласия. Можно утверждать, что это опасное расхождение между политической стратегией и оперативной доктриной стало наиболее важным фактором в бедствии, которое постигло Красную Армию 22 июня 1941 года.