Читать онлайн «Всемирная история: в 6 томах. Том 4: Мир в XVIII веке». Страница 197

Акции, инициатором которых выступал Коджа Рагыб-паша, демонстрировали верность принципам внешней политики 20-30-х годов. Для их правильной оценки важно учитывать, что Мустафа III предпочитал брать пример со своих предков, делавших ставку на военные действия, что и не удивительно для правителя, долгие годы остававшегося отрезанным от всякого участия в жизни страны. Поэтому Рагыб-паше неоднократно приходилось идти наперекор султану, доказывая преимущества дипломатических методов политики над военными. Так, осенью 1758 г. на одном из заседаний Дивана рассматривалась возможность объявления войны России, которая вела в то время военные действия против прусского короля Фридриха II. В противовес султану, считавшему, что нужно принять все меры, дабы сорвать наступление русских войск в Пруссии, партия великого везира, по свидетельству А.М. Обрескова, доказывала, что в интересах империи «оставить христианские державы между собой разорятца и ослабевать», иначе «оные примирятца, следственно Порта найдется в весма тяжкой и многим опасностям подвергшейся войне». После побед русских войск под Цорндорфом и Кунерсдорфом положение прусского короля стало критическим. Именно в это время в Стамбуле по инициативе английских дипломатов начались переговоры о турецко-прусском соглашении. В марте 1761 г. они завершились подписанием согласованного документа, антироссийского по своей направленности. Однако его реальную значимость не следует преувеличивать. Вопреки всем домогательствам эмиссаров Фридриха о заключении «наступательного или, по крайней мере, оборонительного союза», великий везир согласился лишь на трактат «дружбы и коммерции» по образцу акта, заключенного ранее с Данией. Объясняя смысл позиции Коджи Рагыба, А.М. Обресков отмечал, что тот «простым трактатом дружбы Порту ничем не компрометирует». Готовность великого везира пойти на заключение договора, по мнению русского дипломата, определялась его желанием заставить прусского короля продолжать войну как можно дольше. Такого же мнения придерживались в Петербурге. Н.И. Панин, ставший в 1763 г. ближайшим советником Екатерины II по внешнеполитическим делам, отмечал, что «король прусский знает из союзов других держав, сколь мало оне из того получили действительной пользы от турок».

О правоте выводов А.М. Обрескова свидетельствует еще один эпизод, связанный с Семилетней войной. С 1760 г. в переписке между Фридрихом II и Портой обсуждался вопрос о возможности выступления турок против Австрии. В порядке компенсации Берлин обещал содействовать возвращению туркам Темешвара и Петервардена. Однако к лету 1762 г. стало ясно, что Порта вовсе не готовилась к войне. Те военные приготовления, которые открыто осуществлялись в европейских провинциях империи, совсем не означали, что османские правители собирались выступать против австрийцев. Тот же Обресков расценил их как «позолоченную пилюлю», которую Порта приготовила для Фридриха, ибо в Стамбуле хотели провести лишь демонстрацию «для устрашения Венского двора» в надежде заполучить утраченные крепости, «не обнажая сабли». Такая «пилюля» предназначалась не только для Пруссии, но и для Мустафы III. Затеянные маневры были, несомненно, созвучны его воинственному («марциальному») духу. Они не произвели слишком большого впечатления на Венский двор, который отказался уступить захваченные города на австро-турецкой границе. Более того, они ничего не изменили в «миролюбительных сентиментах» Порты, но избавили великого везира от «навлекания на себя какого нарекания».

Коджа Рагыб умер, оставаясь, вероятно, в уверенности, что его курс на дипломатическую игру и использование взаимного соперничества европейских держав дает османскому обществу достаточную возможность адаптироваться к новым условиям существования. Однако реальных плодов этот курс не принес. Время, когда Порта могла бы попытаться применить европейский опыт для реорганизации своих политических институтов, особенно армии, было упущено. С окончанием Семилетней войны стала ясна несбыточность надежд на то, что Османскую империю по-прежнему будут «содержать в почтении». Чем активнее Порта стремилась включиться в «концерт» европейских держав, тем больше зависела от противоречий, которые разделяли его участников. Внешняя политика теряла свою самостоятельность, все больше подпадая под влияние противников растущего влияния России. В итоге сама логика выбора османской элитой сторонников («своих») и противников («чужих») в Европе привела к новой русско-турецкой войне 1768–1774 гг.

Побуждаемая Францией, Порта вмешалась в польские дела, мобилизовав огромную армию. Однако война показала явную неготовность империи к боевым действиям. Она вскрыла качественную отсталость турецких войск с точки зрения организации, уровня материально-технического оснащения и состояния военных знаний. На первом же военном совете великий везир признался, что ничего не понимает в военном деле. Не лучше были и другие военачальники, преуспевшие в основном в казнокрадстве. Уже в 1771 г. под влиянием тяжелых поражений в Крыму и на Дунае в армии началось повальное дезертирство. Втянувшая Порту в войну Франция по существу ничем не помогла ей. Военные победы России оказали большое влияние на пробуждение национального самосознания в среде немусульманского населения Балкан, вселив в него надежду на скорое избавление от чужеземного господства. Появление в Средиземном море небольшой русской эскадры под командованием адмирала Г.А. Спиридова стало сигналом для восстания греческого населения Морей в 1770 г. Оно было подавлено, но показало, что идеи борьбы за свободу уже довольно глубоко проникли в сознание балканских народов.

Завершивший войну Кючук-Кайнарджийский мирный договор 1774 г. имел важное значение как для России, так и для Османской империи. Он предоставил России право торгового судоходства по Черному морю и торговые льготы российским купцам. Крым был объявлен независимым от Стамбула. Правители России получали право покровительства молдавским и валашским господарям и православной церкви в султанских владениях. Поражение в войне со всей остротой поставило перед османскими властями вопрос о будущем империи и дало толчок новым проектам и программам преобразований. Наиболее дальновидные реформаторы во главе с великим везиром Халилом Хамид-пашой (1736–1785), наряду с осуществлением начальных шагов по реорганизации армии, выступили за более серьезные перемены, в частности за ликвидацию сипахийской системы и реорганизацию янычарского корпуса. Стремясь заручиться поддержкой европейских держав, сторонники нововведений закрывали глаза на то, что для Франции и других западных государств помощь реформаторам была лишь прикрытием их политики, направленной на усиление своих экономических позиций и политического влияния на Ближнем Востоке.

Те перемены в социальной структуре османского общества, которые происходили на протяжении столетия, и те нововведения, что начали осуществлять османские реформаторы на рубеже 80-х годов, вряд ли серьезно повлияли на религиозно-этнические символы идентичности, определявшие сознание разных народов империи. Действия правящей верхушки и реакция на них горожан и сельских жителей по-прежнему диктовались категориями религиозного сознания (мир ислама — христианский мир). Их сохранению способствовало существование тех традиционных институтов, за упразднение которых выступили сторонники преобразований. Их противники умело использовали недовольство народа ухудшением материального положения в годы войны. Присоединение Крыма к России в 1783 г. стало сигналом к началу выступлений в Стамбуле против реформаторов, задумавших, по мнению их участников, погубить империю, войдя в сговор с «гяурами». В 1785 г. Халил Хамид-паша был свергнут, а затем казнен вместе с группой своих сторонников. Новые руководители Порты решили бороться за возвращение Крыма ив 1787 г. объявили войну России. После ряда сокрушительных поражений от русских войск Порте пришлось вновь запрашивать мира. С заключением Ясского мира 1792 г., который подтвердил ранее подписанные российско-османские соглашения и установил новую границу между Россией и Османской империей по Днестру, совпало и значительное усиление роли Восточного вопроса в международных отношениях.

Существо этой проблемы выступает как совокупный результат экономических, социально-политических и этнорелигиозных перемен, связанных с вовлечением Османской империи в мировую экономическую систему. Возникновение Восточного вопроса в середине XVIII в. отчасти связано с обострением соперничества европейских держав за преобладающее влияние на Балканах и Ближнем Востоке, отчасти с возрастающей ролью России на международной арене и распространением в среде балканских народов идей освободительного движения, успех которого напрямую связывался с военными победами России. Само ее вступление в данную сферу международной политики, вероятно, было связано с преувеличенной оценкой степени слабости Османской империи в окружении Екатерины II, отразившейся в известном «Греческом проекте». Политическая комбинация, положенная в основу проекта, была явно неосуществима, но ее выдвижение помогло Петербургу реализовать свой план присоединения Крыма. Именно поэтому Ясский договор, предусмотревший окончательное включение Крыма в состав России, вызвал резкую активизацию дипломатической активности европейских держав, выступавших против усиления влияния российской дипломатии в Восточном вопросе. В Париже и других западных столицах заговорили о «русской угрозе» территориальной целостности Османской империи.