Читать онлайн ««Повесть временных лет» как исторический источник». Страница 68

Что же касается общих синтагм, указывающих на единый источник происхождения текстов, то они прослеживаются в ПВЛ до погребения Глеба «межи двеима кладома», после чего кратко сообщается о его перезахоронении в Вышгороде рядом с Борисом, о чем подробно рассказывает «Сказание…» С этого момента тексты совершенно расходятся, поскольку далее в ПВЛ помещены стихиры, восходящие к акафисту обоим новоявленным мученикам (от «совокуплена телома» до «сподобита же и нас, поющихъ и почитающихъ ваю честное торжество, вь вся векы до скончания» [Ип., 124–126]), не находящие себе соответствия в известных службах Борису и Глебу[564].

Стихиры эти можно датировать временем от 1072 до 1115 г. включительно[565], тем более, что последняя фраза предполагает, скорее всего, их сочинение на перенесение мощей 2 мая 1115 г. Подтверждением может служить содержание этих стихир, изъятых позднее из служб обоим святым, поскольку здесь они прославляются исключительно в качестве святых целителей Русской земли, а не в качестве князей-защитников, на каковой их функции и процвел в дальнейшем культ Бориса и Глеба, — факт, по каким-то причинам ускользнувший от внимания исследователей.

Вместе с тем, взаимозависимость текстов ПВЛ и «Сказания…» оказывается много сложнее представленной как потому, что биографические сведения о Святополке, находящиеся вне вставной «Повести…», заимствованы из «Сказания…», а не из его протографа, так и потому, что рассказ о решающей битве на Альте между Ярославом и Святополком заимствован «Сказанием…», скорее всего, из ПВЛ, признаком чего служит не столько тождество текстов, сколько указание на могилу Святополка, что она «есть в пустыне сей и до сего дни», — оборот, характерный для лексики «краеведа»-киевлянина. Мог ли он быть и автором «Сказания…», в которое включил ранее написанную новеллу, сказать затрудняюсь.

Вот для сравнения оба текста, причем текст ПВЛ приводится по Ипатьевскому списку с исправлениями по Хлебниковскому, если они оказываются ближе к тексту «Сказания…», и с указанием наиболее существенных разночтений по Лаврентьевскому в [])

«Приде Святополк с печенегы в силе тяжце, и Ярославъ собра множьство вои, и изыде проти-ву ему на Алъто [Льто]; Ярослав же ста на месте, идеже убиша Бориса, и вьздевъ руце на небо и рече: кровь брата моего вопиеть къ тобе, Владыко, мьсти от крови праведною сею, якоже мьстилъ еси отъ крови Авелевы, положивъ на Каине стенанье и трясение; тако положи на семь; и помолился рекъ: брата моя, аще есте отсюду те-ломъ отошла, но молитвою помозита ми на противнаго сего убийцю гордаго; и се ему рекшю, и поидоша противу собе, и покрыша поле Лядьское обои от множества вой. Бе же пятокъ тогда; всходящу солнцю, и совокупишася обои, и бысть сеча зла, аки же не бывала в Руси, и за рукы емлюще сечахуся; и соступишася трижды, яко по удольемь кръви тещи, и кь вечеру одоле Ярославъ, а Святополкъ побежа; бежащу же ему, и нападе на нь бесъ, и раслабеша кости его, и не мо-жаше седети на кони, и ношахуть и вь носилахъ; и прине-соша его кь Берестью, бегающе с нимь, он же глаголаше: побегаете со мною, а се женуть по насъ; отроци же его посылаху противу: егда кто поженеть по немь; и не бе никого же вьследъ женущего с нимь; онъ же в немощи лежа, и вьсхапися глаголаше: о, се женуть, оно женуть, побегнете; и не можаше стерпети на единомъ месте, и пробеже Лядьскую землю, гонимъ гневомъ Божиимъ, и пробеже в пустыню межи чяхы и ляхы, и ту испроверже живот свой зле; его же и по правде, яко неправедна, суду пришедшу, по отшествии сего света прияша муку оканьнаго: показываше яве посланая пагубная рана, вь смерть немилостивно вьгна, и по смерти вечно мучимъ есть и связанъ; есть же могила его в пустыни той и до сих днии [сего дне], исходить же оть неи смрадъ золъ; се же Богъ показа на показание княземь рускымъ, да аще сицево створять, се слышавше бе, ту же казнь приимуть, но больши сея, понеже се ведуще бывшее, творити таково же зло братоубииство; 7 бо мьстий прия Каинъ, убивъ Авеля, Ламехъ 70, понеже бо Каинъ не веды мьщьния прията оть Бога, а Ламехъ веды казнь, бывшюю на прародителю его, створи убийство» [Ип., 131–133]. «Трьклятыи прииде съ множьствъмь печенегъ и Ярославъ съвъкоупивъ воя, изиде противоу емоу на Льто и ста на месте, идеже бе оубиенъ святыи Борисъ. И въздевъ роуце на небо и рече: сё кровь брата моего въпиеть къ тебе, Владыко, яко же и Авелевава преже, и ты мьсти его, яко же и на ономъ положи стонание и трясение на братооубиици Каине. Еи молю тя, Господи, да въсприимоуть противоу томоу. Аще и телъмь ошьла есте, нъ благодатию жива еста и Господеви предъстоита, и молитвою помозета ми. И си рекъ и поидоша противоу собе, и покрыша поле Льтьское множьствъмь вои, и състоупиша ся въсходящю солнцю. И бысть сеча зла отиноудь, и състоупаша ся тришьды, и биша ся чересъ день весь, и уже къ вечероу одоле Ярославъ, а сь оканьныии Святопълкъ побе-же, и нападе на нь бесъ, и раслабеша кости его, яко не мощи ни на кони седети, и несяхоуть его на носилехъ. И прибегоша Берестию съ нимь, он же рече: побегаете, осе женоуть по насъ. И посылахоуть противоу, и не бе ни гонящаа го ни женоущааго въ следъ его. И лежа в немощи въсхопивъ ся глаголааше: побегнемы еже женоуть, охъ мне. И не можааше тьрпети на единомь месте, и пробеже Лядьскоу землю, гонимъ гневъмь Божиемь. И прибеже въ поустыню межю чехы и ляхы, и тоу испроврьже животь свои зъле, и приять възмьздие отъ Бога, яко же показа ся посъланая на нь пагоубная рана, и по съмьрти моукоу вечьноую. И тако обою животоу лихованъ бысть. И сьде не тъкъмо княжения, нъ и живота гонезе, и тамо не тъкъмо царствия небеснааго и еже съ ангелы жития погреши, нъ и моуце и огню предасть ся. И есть могыла его и до сего дне, и исходить оть нее смрадъ зълыи на показание человекомъ, да аще кто си сътворить, слыша таковая, си же прииметь и вящьша сихъ, яко же Каинъ не ведыи мьсти прията и единоу прия, а Ламехъ зане ведевъ на Каине темь же седмьдесятицею мьсти сия емоу» [Усп. сб., с. 54–55].

Сравнение этих текстов приводит к заключению, во-первых, что рассказ о битве на Альте, представленный в ПВЛ, существовал, по-видимому, еще до окончательной выработки «Сказания…» о Борисе и Глебе в том виде, как оно представлено в Успенском сборнике, и, во-вторых, об использовании уже сложившегося «Сказания…» в процессе переработки ряда статей ПВЛ (начиная со ст. 6498 г., рассказывающей о Ярополке и дополненной известием о матери Святополка), бросающих тень на происхождение Святополка и раскрывающих предопределенность его будущих злодеяний. Однако, что здесь можно считать отражением действительности, а что — тенденциозным домыслом сочинителя?

Первой фигурой, представляющей безусловной интерес для исследователя, в этой ситуации оказывается сам Святополк. Сведения о его матери, расстриженной Святославом инокини-гречанки, которую тот дал в жены Ярополку, и о том, что она стала наложницей Владимира, от которого родила Святополка, известен исключительно из «Сказания…». Однако и в этом случае выражение «Володимиръ же залеже жену братьню грекиню, и бе не праздна, от нея роди (т. е. Владимир „роди“) Святополка», снимает всякие сомнения в отцовстве Владимира. Что же касается наименования Святополка «плодом греха», то и этому есть объяснение в тексте: «понеже была бе мати его черницею, а второе, Володимиръ залеже ю не по браку», отсюда и наименование Святополка «плодом греха, от которого ничего доброго быть не может». Эти сведения текстуально приняты ПВЛ, а потому не могут быть проверены, точно так же, как постулируемая «нелюбовь» Владимира к Святополку. Такая генеалогия Святополка никак не объясняет его имени, характерного для западных славян и чуждого славянам восточным и южным, почему В. Д. Королюк прямо считал его сыном Владимира от какой-то «чехини»[566]. Можно утверждать, что автор «Сказания…» ничего не знал о Святополке с достоверностью, однако считал его старшим сыном Владимира (кстати сказать, как Ярослав и остальные его: братья), имеющим преимущественное право на киевский престол, т. е. в соответствии с порядком распределения княжений во второй половине XI в. Последним, скорее всего, объясняется разночтение между «Сказанием…», в котором удел Святополка указан в Пинске[567], и ПВЛ, определяющей родовым владением Святополка и его потомков Туров [Ип., 105], что соответствует ситуации 80–90-х гг. XI в. в отношении Святополка Изяславича. Местонахождение Святополка в Турове и женитьба его, единственного из сыновей Владимира, на дочери соседнего короля, о чем прямо пишет Титмар из Мерзебурга, объясняя этим и последующее развитие событий, заставляют видеть в Святополке не только старшего сына, но и предполагаемого наследника киевского престола. Однако вскоре после своей женитьбы Святополк оказался вместе с женой в темнице, где находился в момент смерти Владимира 15 июля 1015 г., причем освободиться из темницы он сумел только «впоследствии», после чего бежал к тестю, оставив там свою жену, которую Болеслав потом обменивал на «жену, мачеху и сестер Ярослава»[568].