Читать онлайн «История города Рима в Средние века». Страница 478

Леонины изымаются от юрисдикции городского форума; папа и кардиналы не подлежат обложению налогами; от принадлежащей городу соли получает первый 1000 шеффелей; ни один барон не может быть привлекаем к службе народной более чем с пятью копиями; охрана всех мостов и ворот принадлежит римлянам, за исключением Понте Молле и Леонины; издается амнистия; никто не должен принимать посланцев от лжепапы; народ римский не должен иметь притязаний на Супри и Чивиту Кастеллану; третейский суд по этому вопросу предоставляется королю Владиславу; город имеет попечение о безопасности всех дорог в его области; народу не дозволяется самовластно издавать никаких новых законов; папа удерживает за собой назначение судьи для апелляционных дел с титулом капитана римского народа; Капитолию должна быть возвращена форма общинного дворца и публичного здания суда; король постановит решение относительно того, надлежит ли ему служить местом заседания Десятерых или нет; за соблюдение договора отвечают порукой всем своим достоянием и имуществом по двадцати граждан от каждого из кварталов города, и все Трастевере оберегает оный, оказывая поддержку той из обеих сторон, в отношении которой последовало нарушение со стороны первой. Соглашение это заключено было 27 октября 1404 г. в Ватикане и позднее утверждено народным парламентом. В тот же самый день сдан был Капитолий камерарием папы графу де Тройа, одному из военачальников короля, и последним тотчас же возвращен римскому народу. Таким образом, статут этот возвратил римлянам утраченные ими при Бонифации IX вольности. Десятеро вступили в отправление своей должности, губернаторы заседали снова на Капитолии, как некогда семь реформаторов в эпоху Колы. Папа не назначил, впрочем, нового сенатора, а в должности остался Венте де Бентиволиис.

Уже ранее сего Владислав заставил притесненного папу хорошо заплатить себе за услуги, ибо папа назначил его на пять лет ректором Кампаньи и Маритимы; великая привилегия, ибо тем вложен был в руки королю ключ от Рима. Много дней пробыл он гостем в Ватикане. 4 ноября ради выказания царственной пышности совершил он торжественный въезд через Porta del Popolo вдоль Via Lata через квартал Колонн и по улице Башня Конти проследовал в Латеран. Народ славословил его, как Цезаря; у дома Галеотто Норманни возвел он этого аристократа в рыцари, и тот стал с тех пор весьма знаменательно именоваться «кавалером свободы».

Тогда же 5 ноября выступил Владислав с войсками своими в Неаполь. То, чего он хотел, — прочное влияние в Риме, было им достигнуто; сверх того Иннокентий VII принужден был обязаться не завершать унии церкви ранее всеобщего признания Владислава королем неаполитанским — условие, явно обнаружившее слабость папы и долженствовавшее весьма затруднить великое дело мира. Не ранее как по отъезде короля состоялась 11 ноября коронация Иннокентия VII у Св. Петра, после которой последовал поезд его для занятия Латерана.

Добытая вновь свобода разожгла еще раз страсти римлян, и они не стали более придерживаться октябрьского статута. Десятеро преобразились, за исключением избранных папой, в септемвиров, присвоили себе титул губернаторов свободы римской республики и стали править самовластно, как некогда реформаторы и бандерезии. Слабость папы делала их все наглее и требования их вызывающими, Сам он был втиснут в один лишь печальный квартал Леополя, и здесь охраняло его лишь оружие кондотьера Мустарды, под начальством которого служил брат папы Людовик Мильиорати. Неаполитанские войска стояли в Кампанье, откуда поддерживали сношения с Римом. Сами римляне выступили 15 марта 1405 г. под начальством Иоанна и Николая Колонн против Молары, замка Анибальди в латинских горах. Папа отправил вслед им посредником приора иоаннитов Св. Марии на Авентине, и с Анибальди заключен был мир. Но 25 марта по возвращении войска септемвиры приказали схватить этого приора и без процесса обезглавить в Капитолии. Это насилие возмутило Иннокентия. Он стал угрожать покинуть Рим и избрать резиденциею Витербо, и это произвело действие, ибо 10 мая явились септемвиры, предводимые главой своим Лаврентием де Макаранис в одежде кающихся, с горящими свечами в руках к папе, который их и простил. Последовало, казалось, примирение; 15 мая утвердили губернаторы октябрьский договор, но подписали его в качестве семи правителей свободы римской республики, откуда явствует, что Иннокентий вынужден был согласиться на это отступление от его статута. Этим временем пронесся слух, будто папа призвал на защиту свою Павла Орсини, прославившегося уже кондотьера, состоявшего на службе в Болонье. Народ потребовал, чтобы капитан этот не смел являться в сезон жатвы в Рим, и Иннокентий дал согласие и на это. Со времени вступления на престол он был мучим всевозможными просьбами со стороны римлян; каждый требовал для своих родственников пурпур или иных почестей и приходов. Для умиротворения крикунов произвел Иннокентий 12 июня в кардиналы пятерых римлян: Иордани Орсини, Антонио Кальви, Антонио де Аркионибус, Пиетро Стефанески Анибальди и Оддо Колонну. Несмотря на это, неурядицы продолжались; положение папы было невыносимо.

Два выдающихся человека, оба историки той эпохи, состояли в то время секретарями на папской службе; это были Теодорих Нимский и Леонардо Бруно Ареццкий; они изобразили живыми красками тогдашнее состояние Рима. Оба произнесли приговор, что римляне злоупотребили воссозданной своей свободой и далеко перешли пределы заключенного при посредничестве Владислава договора. Из аристократии, так говорит Аретин, были в то время всемогущи Колонна и Савелли, старые гибеллины; наоборот, Орсини придавлены и подозреваемы, как приверженцы папы; курия была полна комплектом и богата; кардиналов было много и с сильным весом; папа в Ватикане, податливый и мягкий, жаждал мира, но Рим находился в беспрерывном волнении, методически растравляемом кознями Владислава. Король, льстясь на синьорию Рима, подкупил многих граждан из числа Кавалеротти; вследствие этого народ презирал их и прозвал «пенсионерами». Несчастный папа был неотступно осаждаем требованиями. «Разве недовольно я надавал вам, — так однажды сказал Иннокентий делегатам римлян. — Не хотите ли вы сорвать с меня и эту мантию?»

Поводом к ссоре было занятие Понте Молле, принадлежавшее по договору папе. В нем стоял папский гарнизон для преграждения римлянам доступа к Ватикану с этой стороны, между тем как замок Ангела прикрывал его со стороны города. Римляне требовали выдачи моста под предлогом опасений наступления со стороны Владислава. 2 августа произвели они там ночное нападение и были отброшены. Шумно двинулись они на Капитолий; гудел набатный колокол; ринулись против замка Ангела, но папские войска выдержали натиск, и возведены были шанцы.

В следующие дни повелись переговоры. Папа согласился на разломание мильвийского моста посередине и на сделание его через это негодным к употреблению. Затем, 6 августа, отправились 14 влиятельных депутатов народа к нему в Ватикан. Граждане эти держали речь надменно и запальчиво; они порицали папу за бездействие относительно улажения схизмы. Переговоры оказались бесплодны. Депутаты сели на коней для возвращения в город; но у С.-Спирито напал на них племянник папы. Пылкий этот человек ожесточен был нескончаемыми терзаниями своего дяди и пришел в бешенство от долго сдерживаемой жажды мщения. Он захватил одиннадцать из этих посланцев, велел стащить их в госпиталь С.-Спирито, осыпал их глумлениями, убил их одного за другим и приказал вышвырнуть убитых из окна на улицу. В числе оных находились два губернатора римской республики, многие капитаны кварталов, все высокочтимые в народе, некоторые дознанно-умеренного образа мыслей. Беззаконие непота обливает ужасным светом варварское одичание в тогдашнем Риме; в продолжение долгого времени анналы города не являли ничего подобного.

Когда разнеслась весть об умерщвлении послов народа племянником папы, когда увидели окровавленные тела их лежащими на уличной мостовой, то с несказанными воплями ярости поднялся весь Рим. Сколько ни находилось куриалов в городе, все подверглись поруганиям и заключению в темницы; палаццо кардиналов преданы были пламени; били набат; возбуждение народа было неописуемое. Папа, невиновный в злодеянии племянника, чувствовал, однако, тяготение оного над своей головой и обезумел от ужаса. Один лишь замок Ангела и гарнизон в Борго могли защитить его от моментальной гибели. Он не мог придумать, что делать; придворные его трепетали. Правда, замок устоял против народа, но комендант его, Антонио Томачелли, был ненадежен. Борго, правда, мог в течение некоторого времени продержаться, но леонинские стены кое-где по местам развалились, жизненные припасы были скудны, и ежеминутно могли явиться перед Римом неаполитанцы и Колонны. Советовали бежать. Под ночь 6 августа папа двинулся в путь со своим виновным племянником, со своим двором и кардиналами. Замечалось сходство с отступлением после проигранной битвы; впереди рейтарство, затем обоз, потом папа с духовными, рейтарство же замыкало поезд. Бегство было весьма поспешное. Привал сделан был в Чезано, за 20 миль от Рима, на via Cassia, затем двинулись на Сутри, имея позади себя разъяренных, по пятам преследующих римлян. Страх, жара и напряжение убили 30 душ из свиты папы, брошенных на дороге. Пред глазами его заколот был один придворный и убит аббат монастыря Св. Петра Перуджийского. После беспредельных мук достигли спасшиеся надежного Витербо. Едва успел уехать папа, как обрушился народ на Борго и Ватикан. Пощаженное им разграбил на другой день Иоанн Колонна. Папский архив был опустошен; многие исторические грамоты нашли свою гибель. В самом городе истреблены были гербы папы. Толковали о низвержении его и смеясь называли Иоанна Колонну, бывшего теперь повелителем в Ватикане, Иоанном XXIII. Колонны встретили, однако, оппозицию в демократах и поспешили призвать короля неаполитанского, которому и без того одна партия намеревалась дать синьорию города. 20 августа вступил в Борго во главе 3000 рейтаров граф де Тройа с Ричардом де Сангвинеис, Джентиле де Монтерано и двумя губернаторами. Изменнический план магнатов разрушен был патриотическим гражданством, хотевшим свободы, но не деспотии Владислава. Граф отброшен был с моста Ангела в Борго и встретил мужественный отпор. Баррикады преграждали неаполитанцам доступ в город, и хотя замок и объявил себя за Владислава и обстреливал город, тем не менее граждане держались с достохвальной храбростью. Они осадили неаполитанофильствующих губернаторов на Капитолии, сдавшемся 23 августа. Народ разнес тамошнюю крепость и поставил регентами трех «добрых мужей». Отпущены были на волю многие заключенные прелаты. Это показало, что существовало убеждение в невиновности папы. Настроение повернулось в его пользу; делегаты от народа поехали в Витербо и требовали помощи против Владислава и баронов. 26 августа прибыли с папским войском Павел Орсини и Мустарда. Между тем как граф де Тройа отвлечен был в Кампанью, тщетно старался Иоанн Колонна удержать Борго. На лугах Нерона был он разбит и обращен в бегство, и Павел Орсини вступил именем папы в Ватикан. Итак, замыслы честолюбивого Владислава неожиданно вернули Иннокентию VII владычество в Риме. Двое кардиналов, по рождению римляне, Оддо Колонна и Петр Стефанески, воздали ему теперь за свое собственное возведение наиревностнейшими услугами; они явились посредниками мира. Римляне изъявили готовность снова принять Иннокентия. 30 октября назначил он сенатором Иоанна Франциска де Панциатицис Пистойского, и тот 11 ноября спокойно воссел на Капитолии. В январе 1406 г. пришел парламент к единогласному решению предоставить полное dominium папе. Среди бурных радостных кликов приведен был викарий его на Капитолий. Девятнадцать граждан поднесли в Витербо печать и ключи от города Иннокентию, и с радостным изумлением папа признал беспримерность в истории пап столь великой угодливости со стороны римлян. «Никогда не стремился я к этим мирским делам, — так сказал он, — но готов принять бремя господства, папское право, ныне же добровольный и почетный дар римлян». Поворот обстоятельств поистине был изумителен; злодеяние и его возмездие, постыдное изгнание всей курии имели последствием владычество в наиполнейшем объеме папы над Римом. Капитолий, все крепости, ворота и мосты в городе и области сданы были папскому викарию. 13 марта совершился въезд Иннокентия в Ватикан через Porta Portese по Трастевере, ибо другой вход в Борго вследствие враждебного замка Ангела был невозможен. Куриалы его содрогались при мысли о поездке к оскорбившим их столь сильно римлянам. Но непот, кровавое преступление которого произвело революцию, спокойно вернулся с дядей. Никакой судья его не наказывал, папа лишь подверг его духовному покаянию, а затем возвел в маркграфы анконские и в синьора де Фермо. Людовик Мильорати не опускал даже взоров перед римлянами, но надменно и уверенно въехал на коне в Ватикан. Как будто ничего не произошло, был он как до, так и после предметом уважения и страха. Напрасно станем мы искать в историях всех времен пример, который равно омерзительно и отталкивающе изображал бы низкую степень морали, до которой способно опуститься человеческое общество. С этого времени повел осаду замка Ангела, наряду с Павлом Орсини, непот, вместе с тем повелась война против неаполитанской партии внутри области; взяты были штурмом Кастель Джубилео и Кастель Арчионе под Тиволи. Колонны, Савелли, Анибальди, Поли, Иаков Орсини, Конрадин Антиохийский, которого гогенштауфский род еще существовал, и все почти бароны страны держали сторону Владислава, от которого ждали реставрации в Риме и ленов. Храбро держались они в своих замках, не заботясь об объявлениях вне закона со стороны папы, низложившего самого могущественного Владислава. Король, отнюдь не бесчувственный к громам отлучения, могшим подвергнуть опасности его не вполне еще окрепшую корону, поспешил примириться с папой. Заключено было перемирие. Павел Орсини и Людовик Милиорати поехали в Неаполь и 6 августа привезли мирный договор обратно в Рим. Владислав, водворенный вновь во всех своих правах, принял на себя защиту церкви, как ее defensor, conservator и знаменосец. С отвращением лишь можно читать льстивые титулы, которыми осыпал папа государя, которого перед тем сам проклинал, как сына тьмы. Могли ли иметь религиозную силу анафемы и власть папы вязать и решать, коль скоро торжественное церковное проклятие в одно мгновение ока превращалось в столь же торжественное благословение? Руководила ли карающим приговором папы строгая христианская мораль? Или не была ли то одна политика, вращавшая решения эти туда и сюда по ветру, как флюгер?