Читать онлайн «История города Рима в Средние века». Страница 432

Поднесенный венчанному поэту сенаторский диплом, драгоценный памятник той эпохи, составлен в официальном слоге римской республики, с риторической напыщенностью, всецело проникнут древнеримским духом и любопытен также и несколькими меткими охарактеризованиями существа искусства поэзии. Сенаторы объявляли в нем, что Бог от вечности насадил в наиславнейшем городе начала геройских доблестей и гения, в силу чего Рим частью сам произвел, частью воскормил и воспитал бесчисленное число людей как войны, так и искусств. В римской республике цвели историки и в особенности поэты, доставившие бессмертие себе и обоготворявшим их. Без них имена основателей города, империи и прочих всех знаменитых людей подверглись бы вечному забвению. Республика удостаивала одинаковой чести лавров как цезарей, так и поэтов — первых награждала за тягости войны, последних — за тягости учения одна и та же, вечно зеленая ветвь лавра, которого древо щадится молнией, наподобие того, как всеподавляющая слава цезарей и поэтов есть единственно находящая пощаду себе во времени. В настоящий век слава поэтов упала так низко, что многие полагали, что все их дело заключается в одних лишь лживых измышлениях. Но звание поэта есть важное и высокое, состоя именно в завлекательном воспроизведении правды, в чарующих красках и под сенью поэзии в благозвучных песнопениях. Некогда прославленные поэты венчаемы были на Капитолии, но обычай этот в течение 1300 уже лет никогда более не исполнялся в Риме. Но вот когда теперь гениальный и с детства рачительный к подобному изучению человек, Франциск Петрарка, поэт и историограф Флоренции, по достодолжном рассуждении решил прийти на помощь к науке, то пожелал к поощрению других принять в священном городе лавры в памятовании древних поэтов и в почтительной любви к нему. На основании всего этого и в силу засвидетельствования пресветлого короля Сицилии и Иерусалима провозгласили они, сенаторы, Петрарку великим поэтом и историком, пожаловали ему степень магистра, возложили на главу его лавры и властью того короля и римского народа даровали ему полномочие как по поэтическому, так и по историческому искусствам в Риме, столице мира, и повсюду поучать, диспутировать, давать толкования новых и старых, чужеземных и собственных сочинений и по благоусмотрению публично появляться увенчанным лавром или миртой, или плющом и в одежде поэта. Сверх того они присвоили ему все привилегии профессоров его искусства, а в видах еще большего чествования его гения присудили ему римское гражданство. На все на это последовало единогласное одобрение со стороны спрошенного о том римского народа.

В процессии проследовал поэт из Капитолия к Св. Петру, где смиренно сложил лавровый свой венок на алтарь князя апостолов. Стефан Колонна дал в честь его блестящий банкет в своем дворце у Santi Apostoli. И тем закончилось торжество, которое, хотя само по себе и не имело значения, но оставило благодаря городу, в котором совершилось, и тем идеям, которые в нем покоились и нашли себе теперь выражение, прочные по себе следы. Коронование Петрарки в Капитолии открыло поистине новый век культуры. Среди бесчинств борьбы партий, в мрачной запустелости Рима блистал кротким светом гуманности день чествования поэта. С вершины классического Капитолия призвал он поверженный в ненависть и суеверие мир к сознанию, что вечной его потребностью, высшим призванием и прекраснейшим триумфом является искупляющая деятельность духа.

С этого дня Петрарка посвятил пламенную свою любовь городу, которого сделался гражданином. Он, однако, вскоре уже удалился от чествований или от сатирических насмешек, которыми искони римляне сопровождали все возвышенное. После идеальных дней своей жизни уже за воротами Рима наткнулся он на пошлую действительность: едва лаврами увенчанный поэт оставил за собой городские стены, как попал в руки вооруженных разбойников, принудивших его в бегстве возвратиться в Рим. На другой день дали ему более сильный эскорт, так что он мог безопасно следовать по дороге в Пизу.

Рим все сильнее проникался сознанием, что является колыбелью западной культуры и вместе источником обеих формирующих мир властей, императорства и папства и что должен напрягать усилия к освобождению себя из приниженного своего положения и к занятию снова мирового своего значения. Но смелый полет идей, в котором снова начал парить город, не повлиял на дух Бенедикта XII. Вместо возврата в Рим построил он, к огорчению Петрарки и всех патриотов, папскую резиденцию в Авиньоне в столь колоссальных размерах, как будто она и пребывание в ней папства предназначались на вечность. Авиньонский Ватикан на Rocher des Domes, один из грандиознейших монументов Средних веков, поныне стоит с башнями и зубцами, мрачный и величественный, но вымерший и пустой, подобно гробнице фараонов. Беспредельная безурядица Италии и Рима не могла манить папу расстаться с надежным приютом на берегах Роны. Правда, что Болонья снова изъявила в 1240 г. покорность, и многие города Ломбардии снова примирились с церковью; правда и то, что даже сыновья Матфея Висконти, Иоанн и Луцинус, объявили, что в продолжение вакантности империи управление Миланом принадлежит папе; тем не менее тираны и вольные республики вели нескончаемые войны и готовы были на всякую новизну. Бенедикт XII поступал поэтому сообразно обстоятельствам, увеличивая авторитет свой, по крайней мере назначением викариями от имени церкви Висконти, Скала, Гонзага, Эсте и Пеполи. Это стало со времен переселения папства в Авиньон, единственным, хотя и опасным средством, путем которого папы удерживали еще некоторое влияние на дела Италии.

Не по воле также Бенедикта не удалось ему покончить спор с империей после неоднократных домогательств со стороны императора к примирению. Людовик Баварец, сломленный и колеблющийся на троне, монарх быстролетного мужества, минутного увлечения, но не выдержанности, отличающей лишь великий и стойкий характер, отправил прокураторов в Авиньон и обещал отменить все свои процессы против Иоанна XXII; коронование свое народом объявил он незаконным, молил о короновании папой и давал клятву в тот самый день, в который ее удостоится, покинуть Рим, равно и никогда более без разрешения папы не возвращаться в церковную область. Но его союз с Эдуардом Английским против короля французского, вопреки явной воле папы, прервал переговоры; тем не менее Людовик отправил новые и в высшей степени жалобные обещания в Авиньон. Он сделал полнейшее отречение, со смирением покаялся в возведении лжепапы, извиняемом им своим невежеством солдата, присоединился к тезисам церкви по вопросу о бедности Христа и отвергал, как ересь, все, некогда торжественно провозглашенные им в Риме постановления монархистов о пределах папской власти. Он изъявлял даже готовность сложить императорский титул и в виде покаяния за свои прегрешения строить церкви и монастыри, наконец предпринять даже крестовый поход. За все это просил он о «прощении и милосердии», о признании королем римским и о пожаловании папой императорского достоинства в законных формах. Унижение императора, позади которого стояли уже Гогенштауфены, Филипп Красивый, Данте, школа монархистов и прогресс критицизма науки, явилось позорнее покаяния Генриха IV во мраке его эпохи; оно давало даже авиньонскому папе право презирать такого врага и такую империю. Папа поистине не мог требовать более благоприятных условий. Справедливый приговор Бенедикта XII признал, что Людовик доведен был Иоанном XXII до крайности, да и сам он чистосердечно желал мира. Но тяжкие обстоятельства, в которых он находился в Авиньоне, заставляли его горевать о собственной неволе. Король французский угрожал обойтись с ним хуже, чем Филипп обошелся с Бонифацием VIII; он даже конфисковал имения кардиналов, чтобы вынудить их оказывать оппозицию мирным тенденциям папы, между тем как самого Людовика невозможно было убедить отступить от союза с королем английским. Так рушилось желаемое папой мирное дело. В Германии же проснулось теперь сознание своих прав и национальной самостоятельности. Измученные имперские князья привлекли наконец дело Людовика и папы к своему собственному трибуналу, и, как следствие чрезмерных притязаний авиньонских пап, явилась декларация о независимости империи от папства. Знаменитые статуты об избирательном законе римских королей и императоров от 15 июля в Рензе, при Майнце, и от 8 августа 1338 г. во Франкфурте, придали государственно-правную санкцию гибеллинскому принципу о зависимости империи от одного Бога, а не от папы; они провозгласили, что законно избранный имперскими князьями император или король должен быть почитаем в силу этого избрания, и законным королем и императором, и что его власть, признанная империей, не нуждается в конфирмации папы. Так добилась доктрина монархистов своей государственно-правной санкции. Тезисы эти, столь же древние, как и Каролинское имперское право, отвергаемы были папами, начиная с Григория VII, но уже Генрих VII в эпоху своего разрыва с Климентом V категорически их водворил. Курфюрсты единогласно, за исключением богемского короля, оповестили папу о решении своем письмом, в котором горько жаловались на продолжительность распри между церковью и империей и объявляли, что нечестивая эта ссора может окончиться лишь тогда, когда обе власти придержатся границ своих прав и от каждой будет отобрано то, что принадлежит другой; согласно с этим, они и извещали папу, что путем этого имперского постановления провели твердые границы.