Читать онлайн «Разыскания о начале Руси (Вместо введения в русскую историю)». Страница 112

Я счел нужным рассмотреть критически все три стороны угро-финской теории, историческую, этнографическую и филологическую. А между тем, строго говоря, эта полнота для меня не была обязательною в данном случае. Всем толкам и умствованиям о неславянском происхождении Дунайских болгар историк может противопоставить свое veto единственно на том основании, что быстрое и радикальное превращение народности завоевателей и основателей государства в народность ею покоренную и очевидно ее слабейшую, такое превращение возможно только в сказке, а не в истории; в последней примеров ему нет и быть не может. Только при недостаточном сознании этого неизменного исторического закона, то есть, при недостаточной зрелости некоторых отделов исторической науки, и могла явиться помянутая теория. Правда, это естественное превращение уже бросалось в глаза и указывалось прежде; но противники славянства болгар как-то легко обходили его или прибегали к разным искусственным и произвольным домыслам вроде предполагаемой восприимчивости и благодушия диких утро-финнов. А если им указывали на соседнюю Венгрию, представляющую совершенно противоположный пример, то сочиняли невероятную малочисленность завоевателей или измышляли огромное влияние различных географических условий и т. п. Если и приводились какие аналогии в подкрепление этой теории, то обыкновенно самые неподходящие. Например, можно ли ссылаться на обрусение наших финских инородцев, которые более всего и показывают, как туго, медленно, постепенно в течение многих столетий претворяются они в господствующую народность, и заметьте в господствующую, а не в подчиненную, как это выходит в данном случае. Финское племя (равно и татарское), бесспорно, есть одно из самых неподатливых на превращения; а если оно получило в свои руки правительственную, политическую силу, то для нашего поколения ученых наивно было бы и говорить о подобном превращении. Далее, существует ли хотя какая-нибудь аналогия между болгарами дунайскими и германскими завоевателями на романской почве? Франки завоевали Галлию и слились с покоренным населением. Сочтите, однако, сколько веков происходило это постепенное слияние. Хлодвиг был германец; но и Карл Великий, царствовавший три века спустя, тоже был германец. Франки мало-помалу уступали только силе высоко развитой римской гражданственности, и при своем слиянии все-таки не перейти ни в галлов, ни в римлян, а образовали с ними новую романскую национальность и внесли в лексикон языка свою значительную стихию. Сочтите также, сколько веков Лангобарды сливались с туземным населением Италии, и точно так же непросто обратились в этих туземцев, а образовали с ними новую, романскую народность и выработали особый романский язык. Не забудьте также при этом могущественное объединительное влияние латинской иерархии. Подобные примеры не допускают и мысли о быстром и совершенном превращении финской орды завоевателей в покоренную ею славянскую народность. История не только не представляет нам примеров подобного превращения, а наоборот, постоянно являет примеры противоположного свойства, т. е. живучести родного языка и племенных особенностей при тесном сожительстве различных рас.

В своем исследовании я настойчиво указывал на физическую невозможность помянутого превращения. Всякий принимающий на себя долг рассмотреть мои доводы, не может обойти такое крупное и основное мое доказательство. Чтобы поколебать его, нужно противопоставить ему ряд исторических аналогий, т. е. действительно исторических и вполне сюда подходящих, а не какую-нибудь пустую ссылку на мнимое превращение небывалых варяro-руссов в славян, как это обыкновенно делалось. Но как же поступает г. Макушев? Он проходит мимо этого основного столпа. "Мы не будем останавливаться на соображениях, в силу которых признается невозможным перерождение болгарской орды Аспаруха в славян-болгар. Это увлекло бы нас слишком далеко и принудило бы проверить другую славянскую теорию г. Иловайского, о происхождении Руси". И прибавляет, будто аналогичные примеры уже приведены Шафариком и Иречком; тогда как никаких аналогичных примеров мы там не находим. Вот как ученые слависты обращаются у нас с научными вопросами! Относительно Руси замечу следующее: сделайте милость, проверяйте мою славянскую теорию ее происхождения, но только не так, как это делаете с славянским происхождением болгар. В настоящее время имею перед глазами уже не один пример такого рода: какой-либо ученый противник мой по данному вопросу делает резкие отзывы о новой его постановке или в печати, или перед своей аудиторией; пока эти отзывы голословны, они, конечно, неуловимы; совсем другое происходит, когда подобный противник вступает в научную полемику.

Мы находим несколько странными и самые попытки тюрко- и финноманов решать вопрос о народности на основании отрывочных неразъясненных имен. Подумаешь: дело идет о каком-нибудь давно исчезнувшем из истории народе, вроде этрусков. Г. Макушев, очевидно не читавший внимательно моей книги, не заметил моих важнейших филологических оснований, каковы: масса чисто славянских названий городов, рек и других географических имен, которые появились в Мизии, Фракии и Македонии только после пришествия болгар, усиление славянизации на Балканском полуострове после этого пришествия (засвидетельствованное Константином Б.); отсутствие финского элемента в славяно-болгарском языке; а главное, самое существование этого языка, рядом с сербским.

На Балканском полуострове мы находим два славянские наречия: болгарское и сербское. Если болгаре были не славяне, то откуда же пришел болгарский язык? Где же родина тех славян, которые говорили этим языком? Балканский полуостров оказался заселенным именно двумя славянскими племенами, сербским и болгарским; заселение это происходило на глазах истории, и притом довольно постепенно, в несколько приемов: сербы пришли из земель, лежащих к западу от Карпат, а болгаре - к востоку. Сами последователи финской теории (Дринов) доказывают, что славянское население в Мизии и Фракии не было аборигенами, и действительно если оно там и существовало прежде, то было слишком слабо и незначительно, чтобы привить свой язык позднее пришедшей большой массе славян. Следовательно, эта пришлая масса, хотя и приходила в разное время и является потом под разными местными и родовыми наименованиями в различных источниках, однако несомненно она принадлежала к одной и той же ветви, так что составила компактное целое с единым языком, особым от других известных нам славянских наречий. Это ни сербо-хорватское, ни чехо-моравское, ни русское, ни ляшское наречие, никакая либо смесь из них, а наречие самостоятельное. Если бы славянская масса, постепенно наводнившая Нижнюю Мизию и Фракию, была не болгаре, а какая-то неизвестная нам по имени славянская ветвь, то откуда же она взялась? Итак, если болгаре не славяне, то откуда же взялось столь распространенное, богатое и самостоятельное славяно-болгарское наречие, которому большая часть славянского мира обязана своими богослужебными книгами?

Сторонникам тюрко-финской теории не пришел в голову столь простой и естественный историко-филологический вопрос. Пусть хотя об одном этом вопросе почтенный славист поразмыслит самостоятельно, собственным умом, не прикрываясь именами Шафарика и Гильфердинга.

1 Из журнала "Русская Старина". 1879. Май. Ответ гг. Макушеву и Кунику.

2 Это обстоятельство, т. е. неестественное, удивительное превращение болгар завоевателей в завоеванных славян, всегда ставило в затруднение последователей теории, и, Боже, к каким натяжкам не прибегают они, чтобы обойти неприятное обстоятельство! В числе доказательств неславянства болгар, например, не последнюю роль играют их дикие, неукротимые нравы; а когда зайдет речь о превращении в славян, придумываются чрезвычайная малочисленность, кротость и необыкновенное благодушие болгар, преклонившихся пред высшею расою, и свирепые завоеватели вдруг изображаются народом смирным, невоинственным.

3 Из византийских историков известно, что некоторые части болгарского народа в VI и VII вв. находились под игом хазар и авар. Следовало обратить на это некоторое внимание и сообразить, что подобное иго должно было оставить гораздо более заметные следы, чем два-три титула. Двухсотлетнее владычество татар оставило у нас крупные черты в языке, нравах и государственном быте. Мало того, в памятниках дотатарской эпохи уже встречаются слова, объясняемые из турецких корней: ясно, что и самое соседство торков, печенегов и половцев не прошло бесследно. Но вопрос: существуют ли для моих противников действительно исторические аналогии?

4 Любопытно, что у этого будто бы татарского хана известны три сына с такими именами: Нравота, Званица и Маломир. Кажется, каких бы еще более славянских имен!

5 У Курбского: "Черемиса Горняя, а по их Чуваша зовомые, язык особливый".