Читать онлайн «История испанской инквизиции. Том I». Страница 139

XV. Донья Мария де Бооркес была внебрачной дочерью Педро Гарсии де Хереса Бооркеса, принадлежавшего к лучшим фамилиям Севильи, к семье, из которой вышли маркизы де Ручена и гранды Испании первого класса. Ей не исполнилось и двадцати одного года, когда ее арестовали как лютеранку. Ученица каноника-учителя, избранного в епископы Тортосы, доктора Хуана Хиля, она знала в совершенстве латинский язык и довольно хорошо греческий. У нее было много лютеранских книг. Она знала наизусть Евангелие и некоторые из главных трудов (где шло объяснение учения Лютера) об оправдании, добрых делах, таинствах и отличительных признаках истинной Церкви. Она была заключена в секретную тюрьму, где она признала вмененные ей в вину мнения, но защищала их как католические, доказывая на свой манер, что они не есть ересь. Она говорила также и о том, что было бы лучше, если бы судьи стали думать подобно ей, вместо того чтобы наказывать ее. Относительно фактов и тезисов, содержащихся в свидетельских показаниях, она признала только те, которые показались ей истинными. Другие она отрицала как лживые или неточно выясненные, а также потому, что она не помнила о них или боялась скомпрометировать многих лиц. Вследствие такого ее поведения прибегли к пытке. Тогда она сказала, что сестра ее Хуанна Бооркес знала о ее верованиях и не осудила их. Вскоре мы увидим пагубные последствия этого разоблачения. Окончательный приговор, вынесенный против Марии Бооркес, присудил ее к сожжению, согласно уликам процесса и сообразно законам инквизиции. Обычно дожидаются кануна аутодафе для предъявления его обвиняемому, и зачастую вместо его прочтения довольствуются советом приготовиться к смерти на следующий день. Однако севильские инквизиторы (из которых ни один не носил имени Варгас, как вообразил это автор романа Корнелия Бороркиа) решили увещать Марию к обращению в истинную веру до начала аутодафе. К ней посылали двух иезуитов и двух доминиканцев, которые должны были вернуть ее к церковной вере. Они вернулись, исполненные удивления перед знаниями узницы и недовольные упорством, с каким она отвергала их толкования текстов Священного Писания, объясняемых ею в лютеранском смысле. Накануне аутодафе два новых доминиканца присоединились к первым, чтобы сделать последний натиск. Их сопровождали несколько других богословов разных монашеских орденов. Мария приняла их приветливо и вежливо, но сказала им, что они могут избавить себя от труда говорить об их учении, так как ее спасение не в нем. Она прибавила, что отреклась бы от своих верований, если бы нашла в них малейшую недостоверность; но она была убеждена в их истине до попадания в руки инквизиции и еще более в этом убедилась с тех пор, как столько богословов-папистов, после нескольких попыток, не могли выставить аргументов, которые бы она не предвидела и на которые не приготовила бы солидного и доказательного ответа. В самый момент казни дон Хуан Понсе де Леон, только что отрекшийся от ереси, уговаривал Марию не доверяться учению брата Кассиодора, а принять учение богословов, приходивших в тюрьму для ее наставления. Мария враждебно встретила эти советы и назвала его невеждой, идиотом и болтуном. Она прибавила, что не осталось времени для споров, а остающиеся минуты жизни следует употребить на размышления о страстях и смерти Искупителя, чтобы укрепиться в вере, через которую можно получить оправдание и спасение. Несмотря на такое упорство, несколько священников и множество монахов, видя, что на Марию уже надели ошейник, стали настоятельно просить, чтобы во внимание были приняты ее юность и ее изумительные способности, и согласились услышать от нее Верую, если она захочет его прочитать. Инквизиторы согласились на их просьбу, но едва Мария окончила Верую, как начала истолковывать члены Символа веры о католической Церкви и о суде над живыми и мертвыми[1107] в лютеранском смысле. Ей не дали времени закончить: палач задушил ее, и она была сожжена после смерти. Такова подлинная история Марии Бооркес, согласно документам процесса, с донесением об аутодафе (писанным неизвестным на другой день после церемонии) и с рассказом, опубликованным Гонсалесом де Монтесом, современником Марии. Этот автор, разделявший ее убеждения, составил ее апологию. Филипп Лимборх почерпнул оттуда сведения, переданные в его книге с таким лаконизмом в области собственных имен, что ввел в заблуждение испанского автора повести, напечатанной в Байонне.

XVI. В числе восьмидесяти человек, присужденных на этом аутодафе к епитимьям, был мулат,[1108] слуга дворянина из Пуэрто-де-Санта-Марш. Он был объявлен ложным доносчиком. Этот презренный человек, украв распятие, отделил от него фигуру Христа; сначала он повесил ее себе на шею, потом запрятал вместе с плетью в сундук в доме своего господина и донес инквизиторам, что его господин хлестал и таскал ежедневно это изображение. Доносчик прибавил к этому, что если отправиться, не теряя времени, в дом его господина, то можно будет убедиться в истине сообщения. Вещи были найдены; дворянин был переведен в секретную тюрьму святого трибунала. Впоследствии правду выяснили после нескольких розысков, направленных самим обвиняемым, который заподозрил своего раба в доносе на него из-за мести. Дворянину вернули свободу, а клеветник был приговорен к четыремстам ударам кнута и шести годам галер. Первой части своего наказания он подвергся в Пуэрто-де-Санта-Мариа. Я уже говорил, что закон основателей инквизиции осуждал такого рода виновных на кару по закону возмездия. Но необходимость поощрять ябедничество заставила инквизиторов пренебрегать этим законом.

XVII. Незадолго до севильского аутодафе, а именно 18 августа 1559 года, Павел IV умер в Риме. Едва узнав об этом, народ бросился толпой к инквизиции, освободил узников, сжег дом и архив трибунала. Стоило много труда и денег, чтобы помешать разъяренной черни поджечь монастырь Сапиенца, в котором жили доминиканские монахи, ведавшие почти всеми делами римской инквизиции. Главный комиссар был ранен; его дом сожжен. Память Павла IV, покровительствовавшего установлению инквизиции, беспрестанно осыпали оскорблениями. Его статуя была сброшена с Капитолия и разбита на куски. Повсюду уничтожали гербы фамилии Караффа; даже останкам папы было бы нанесено оскорбление, если бы ватиканские каноники не похоронили его тайно, а папская гвардия не заставила бы уважать жилище первосвященников. Этот римский мятеж против инквизиции не устрашил испанских инквизиторов. А народ испанский был воспитан в правилах, совершенно противоположных правилам его предков времен Фердинанда V и первого десятилетия Карла V. Люди, способные размышлять, знают, как глубоки впечатления детства даже от таких вещей, в которых с течением лет начинаешь видеть обман и иллюзию.

I. Севильские инквизиторы, рассчитывавшие, может быть, на присутствие Филиппа II, приготовили для него второе аутодафе, подобное вальядолидскому. Потеряв надежду привлечь монарха, они исполнили эту церемонию 22 декабря 1560 года. Здесь сожгли четырнадцать человек живьем и трех формально; тридцать четыре человека были подвергнуты епитимьям, и прочли также примирение трех других жертв, которых особенные причины побудили осудить до аутодафе. Доктор Эгидий, каноник-учитель Севильи (о котором уже столько раз говорилось в этой Истории), был одним из тех, чью статую сожгли. Двое других были доктора Константин и Хуан Перес.

II. Константин Понсе де па Фуэнте родился в Сан-Клементе-де-Ламанче, в епархии Куэнсы, учился в Алькала-де-Энаресе вместе с доктором Хуаном Хилем, или Эгидием, и с доктором Варгасом, который умер в то время, когда инквизиция занималась судом над ним. Эти три богослова объединились в Севилье и стали тремя главными вождями лютеран, которых они тайно направляли, пользуясь в обществе репутацией не только хороших католиков, но и добродетельных священников, потому что их нравы были чисты и безупречны. Эгидий много проповедовал в митрополии; Константин менее проявлял свое усердие, но получал столько же, если не больше, одобрений; Варгас толковал с кафедры Священное Писание. Капитул кафедрального собора Куэнсы беспрепятственно решил избрать доктора Константина каноником-учителем согласно его репутации богослова. Но Константин отказался от почестей этого сана, потому что его влекло руководство рождающимся тайным кружком лютеран. Каноники города Толедо предложили ему то же место у себя после смерти титулярного епископа[1109] Утики.[1110] Доктор выразил благодарность, но остался верен своему первому решению. Он написал толедскому капитулу, что кости его предков почивают в мире и что, принимая предлагаемое место, он смутил бы их покой. Константин намекал на распоряжение их архиепископа кардинала Хуана де Мартилеса Силисео, которое обязывало избранных в капитул доказать чистоту крови их предков (этому условию также были подчинены и инквизиторы). Эта мера не понравилась множеству членов капитула, которые принесли тогда в Рим жалобу на своего прелата, стремясь ее отменить как меру несправедливую и противную их нравам. Но эта попытка оказалась тщетной, потому что распоряжение было сохранено и удержалось до нашего времени. Впоследствии Карл V назначил Константина своим раздаятелем милостыни и проповедником. В этом качестве он ездил с императором в Германию, где прожил долго. По возвращении в Севилью он управлял коллегией Доктрины и учредил там кафедру Священного Писания, благодаря чему обеспечил себе жалованье. Он занялся преподаванием. В то время как он исправлял свои обязанности, севильский капитул предложил ему должность каноника-учителя без обычного конкурса. Некоторые каноники, вспоминавшие неприятные последствия избрания доктора Хуана Хиля (таким же образом), желали исполнения правила, установленного капитулом на этот случай, по которому строго требовался конкурс. Вследствие этого Константина заставили подчиниться правилу, заверяя, что он одержит верх над конкурентами. Действительно так и случилось в 1556 году, несмотря на интриги и возражения единственного соискателя, решившего появиться в присутствии Константина. Познания последнего в языках греческом и еврейском и в Священном Писании были так хорошо известны, что никто из богословов, думавших принять участие в конкурсе, не осмелился прийти. Став севильским каноником, Константин продолжал пользоваться общим уважением. Он еще не совсем выздоровел от серьезной болезни, когда принялся проповедовать во время Великого поста 1557 года, так как верующие хотели его слышать. Интерес, внушаемый его личностью, позволял ему прерывать время от времени проповедь и освежать дыхание, глотая немного крепкого вина. В то время как Константин получал эти знаки почета и доверия, заявления множества узников, арестованных по обвинению в лютеранстве и подвергнутых пытке, тайно подготовляли его арест, состоявшийся в 1558 году, за несколько месяцев до смерти Карла V. Во время его занятий своей защитой произошел случай, сделавший их ненужными.