Читать онлайн «Латино-Иерусалимское королевство». Страница 67

Таким образом, еще существовало значительное число латинских сеньорий, но известно, что из «бароний», перечисленных в «Ассизах», две исчезли (Галилейская и земля Крака и Монреаля), а две (Сидонская и Яффаская) превратились в слабое подобие самих себя. Территориальная база франкской знати оказалась резко ограниченной.

Этой знати также пришлось выдержать в 1187 г. жестокий удар: мы располагаем сведениями о цифре погибших при Хаттине, и, судя по всему, она была довольно большой. Многие рыцари, о чьем существовании упоминалось до 1187 г., пропали после этой даты, как, например, Гильом де Баланс или Жан Арсуфский! Требовалось восполнить ряды знати, но отъезд соратников Ги де Лузиньяна на Кипр замедлил процесс восстановления. Мало-помалу древние фамилии вырождались. Если Сидоны (во главе с Рено, его сыном Жилем в 1247 г. и внуком Жюльеном), Сканделионы (чье место в 1260 г. по браку заняли сеньоры Мандалеи) продержались еще долгое время, то линьяжи Цезареи, Арсуфа, Хайфы, игравшие важную роль в первом королевстве, не пережили его исчезновения. В Цезарее, сестра Готье II, Жюльенна, вышла замуж за Эймара I де Лейрона (Эйрон, возле Лузиньяна?), упомянутого как сеньор «Цезара» в 1193–1211 гг., маршала королевства (1206 г.), и затем, маршала тамплиеров (умер во время похода в Египет), от которого родились следующие владетели — Готье III и Жан. Испанец Гарсия Альварес стал сеньором Хайфы после смерти Жоффруа, зятя Рохарда II; фламандец Тьерри де Термонд женился на наследнице Аделона. Список баронов королевства после 1192 г. показывает совсем иную ситуацию, чем четыре года назад; Провены, Лейроны, Бребаны, д'Эйсы, д'Оне, д'Орги, Мальи, позднее Монбельяры, Монфоры, Могастели заменили старые «иерусалимские» фамилии{349}.

Тем не менее роль первого плана по-прежнему принадлежала некоторым из этих фамилий, например, Сидонам и, особенно, Ибеленам. Полностью потеряв свои прежние владения, могущественная семья Ибеленов с помощью своих родственников и союзов с королевской фамилией, Сидонами и Тивериадами смогла восстановить свое прежнее влияние тем более легко, что уже не имела соперников. Около 1192 г. Бальан д'Ибелен уговорил Саладина отдать ему Кеймон; немного позже его старший сын Жан женился на наследнице Арсуфа, одним из первых взяв на вооружение политику повторных браков, которую королевская власть Иерусалима будет широко использовать — так всегда происходило в феодальном обществе после каждой катастрофы. В 1197 г. Амори де Лузиньян был вынужден передать Жану Бейрут. С этого времени Ибелены, как и в предыдущий период, вновь становятся крупными земельными собственниками, но теперь, на фоне всеобщей бедности, их богатство кажется еще более колоссальным. Кроме того, наплыв новоприбывших с Запада, которые не принадлежали к иерусалимской знати, сделал из Ибеленов представителей франкской традиции. «Линьяж Ибеленов» в политическом отношении постепенно возглавляет всю знать Востока; однако этот процесс не обошелся без серьезных столкновений. Ибо перед королевской властью, чья позиция была менее устойчивой, чем у Балдуинов, знать Востока превращалась в общность, охваченную идеей независимости, чтобы в конце концов претворить в жизнь эти замыслы, воспользовавшись устранением монархии. Это рыцарство все больше вело себя непоседливо и непокорно: Генрих Шампанский и Амори II сумели подавить беспорядки, но Фридриха II ждала неудача. Рыцари были просто влюблены в свои привилегии и свободы, подобно всем тем, кто их полностью лишился — например, эмигрантам 1815 г. — и мятеж против Ги де Лузиньяна, который, в общем, удался, только подбодрил их: бароны Иерусалима, не посягая на наследственное право, воспользовались благоприятными обстоятельствами, чтобы с выгодой для себя установить своего рода избирательное право. Формально королевы были признанными наследницами королевства, но бароны присвоили себе право выдавать их замуж — то есть выбирать короля.

Кроме того, знать Иерусалима могла легко избежать наказания от государей. Взбунтовавшиеся бароны Антиохии находили пристанище в Армении: мятежники из «Сирии» могли рассчитывать на приют в Антиохии, Триполи и особенно на Кипре{350}. Ибо франкские рыцари извлекли немало выгоды из воцарения латинской династии на Кипре. Если Ги де Лузиньян преимущественно обустраивал там своих сторонников — Шенеше, Барле, Риве и прочих пуатевинцев, сеньоров из Джебайла и Бейсана — Ибелены и их друзья также не замедлили получить многочисленные фьефы на обширном острове, причем в таком количестве, что второй сын Бальана д'Ибелена, Филипп, станет регентом Кипра в 1218 г. Однако всевластие Ибеленов вызвало недовольство потомков соратников Ги, что стало, по-нашему мнению, одной из главных причин гражданских войн в XIII в. Но до этих событий положение франкской знати, одновременно киприотской и сирийской, было необычайно устойчивым.

Так же как и знать, «буржуазия» претерпела изменения. Во время наступления Саладина на христианские территории латинское население внутренних городков было обречено на рабство или исход, а мужчины, способные носить оружие, попали в плен при Хаттине. Не осталось ничего от спаянного класса мелких сельских собственников, наряду с рыцарями составлявших военный костяк первого королевства. Те же, кто избежал пленения, смешались с городским населением Акры или Тира, часто находясь на плачевном положении беженцев. Потому отличительные черты «буржуазии» стали иными: отныне она почти полностью состоит из купцов и ремесленников, хотя в период отвоевания потерянных территорий пытались воссоздать прежнюю земельную «буржуазию»{351}. Франкское и провансальское население, подарившее столько поселенцев латинскому королевству, все больше смешивалось с итальянцами, чья численность, не прекращая, увеличивалась, и людом разного происхождения, привлеченного богатством Леванта, главным источником которого отныне стала торговля.

Однако эта «новая буржуазия» не была столь устойчивой, как ее предшественники. Известно, что епископ Акры Жак де Витри, который пометил многие франкские города в 1216 г., чтобы проповедовать там крестовый поход, оставил свидетельство о падении нравов (похожем на то, в котором историки обвиняли жителей Иерусалима, всеми средствами обиравших паломников). Картина, которую он набросал, слишком пессимистична, поскольку епископ, несомненно, немного преувеличил настоящее положение дел в порыве негодования, как считает Р. Груссе. Ясно только, что нравственный облик крупных торговых портов не мог служить образцом для подражания, а латинское население из поселений, оставшихся под властю франков, все чаще смешиваясь с местными жителями, совсем не стесняло себя христианской моралью — и даже верой (особенно в Сарепте). Прежние колонисты стали левантийцами, и крестьянство франкских земель отныне состояло из туземцев (один документ 1243 г. перечисляет имена «верных людей (homlige)» из сельских наделов: все они были сирийцами){352}.

«Наконец, Акра стала пристанищем для всех изгнанных и беглых преступников, которые превратили ее в злачное место. Все пираты Средиземноморья, бандиты с Запада, прибывали под видом крестоносцев, чтобы заново начать жизнь на этом перекрестке людей и цивилизаций. Гавань стала разбойничьим притоном, где людей убивали днем и ночью»{353}. В подтверждение этой картины, курьезный текст доносит до нас повествование о жизни одного из таких поставленных вне закона. В 1241 г. в Австрии схватили монгольского шпиона, который незадолго до того передал венгерскому королю ультиматум Батыя и состоял при командовании армии этого внука Чингиз-хана в должности переводчика. На допросе оказалось, что он был англичанином и вынужден был покинуть свою страну, подчинившись приговору об изгнании. Естественно, он появился в Акре и, играя в притонах, спустил все свое состояние. Тогда-то он и принялся колесить по Востоку, сначала под видом нищего, потом писца, до тех пор, пока не был нанят монгольским вербовщиком. Сколько жителей крупных портовых городов, таких как Тир или Бейрут, могли бы поведать подобные истории — и сколькие из них в конце концов отреклись от своей веры, чтобы избежать рабства или бежать от правосудия королевской или иной курии, предвосхитив, таким образом, примечательную карьеру тех ренегатов, которые на протяжении следующих веков составят костяк военного флота турок и берберов (около 1223 г. Александрийский патриарх указывал на существование свыше десяти тысяч ренегатов — и Латеранский собор 1215 г, засвидетельствовал, что моряки латинского происхождения служили лоцманами на сарацинских кораблях)? Правда, другим не требовалось переходить в ислам, чтобы заняться пиратством: морские пути, ведущие к Святой Земле, кишели латинскими корсарами. Филипп-Август, возвращаясь из Акры с четырнадцатью галерами, проплыв побережье Сирии и Киликии, оказался на маленьком рейде анатолийского берега, прозванном пизанским портом из-за того, что пираты родом из Пизы имели обыкновение ждать в этом месте, чтобы нападать на корабли, вне зависимости от их принадлежности: король Франции нашел там четыре корсарских корабля, которые уничтожил, в то время как их экипаж спасался бегством в горы (1191 г.). В 1234 г. Григорий IX отлучил от церкви «корсаров и пиратов», которые «мешали помощи, отправленной в Святую Землю, захватывая и грабя тех, кто туда отправлялся или возвращался оттуда»{354}.