Читать онлайн «Популярная история евреев». Страница 94

И, наконец, евреи очень серьезно относились к сбору и использованию данных коммерческого шпионажа. По мере того как рынок становился доминирующим фактором во всякого рода торговле и расширялся, превращаясь в ряд глобальных систем, информация приобретала первостепенное значение. Информированность стала важнейшим фактором, определяющим успех евреев в торговле и финансах. К началу Промышленной революции они управляли семейными торговыми сетями, раскинутыми по все расширяющейся территории, в течение чуть ли не двух тысячелетий. К тому же они всегда были большими любителями эпистолярного жанра. Из Леггорна, Праги, Вены, Франкфурта, Гамбурга, Амстердама, а позднее – из Бордо, Лондона, Нью-Йорка и Филадельфии они приводили в действие чувствительную и быстродействующую информационную систему, позволявшую им быстро откликаться на политические и военные события и на изменяющиеся требования регионального, национального и мирового рынков. Такие семьи, как Лопесы и Мендесы из Бордо, Карцересы из Гамбурга, Сассуны из Багдада, а также Перейры, Д’Акосты, Конельяно и Альгадибы, действовавшие на местах во многих городах, были среди наиболее информированных людей мира задолго до того, как Ротшильды основали свою собственную коммерческую диаспору. Традиционная, средневекового типа коммерция страдала от так называемого «физического заблуждения», что товары и предметы потребления имеют фиксированную и абсолютную стоимость. В действительности цена зависит от места и времени. Чем больше рынок, чем длиннее расстояния, тем больше разброс. Залог коммерческого успеха в том, чтобы доставить нужные товары в нужное место и в нужное время. И так было всегда, но в XVIII веке рост размеров и масштаба рынка придал этому определяющее значение. Тем самым повысилась важность принимаемых в бизнесе стратегических решений. Решения же, естественно, основываются на качестве информации, которой располагали в момент их приема. Именно здесь набирали очки еврейские сети связи.

Таким образом, благодаря совместному действию всех перечисленных выше факторов евреи внесли в создание современного капитализма вклад, совершенно не пропорциональный их численности. Он бы, конечно, сложился и без них. В ряде областей они занимали слабые позиции или вообще отсутствовали. Так, они играли весьма умеренную роль на ранних стадиях Промышленной революции в Англии. В некоторых же областях, например, в наращивании крупного капитала, они были очень сильны. В целом они привнесли в экономическую систему XVIII века мощный дух рационализации, веру в то, что имеющиеся способы вести дело никогда не бывают идеальными и могут (и должны) быть заменены на лучшие, более легкие, более дешевые и быстрые. В еврейской коммерции не было ничего мистического и бесчестного – всего лишь здравый смысл.

Процесс рационализации шел и в еврейском обществе, хотя поначалу неуверенно и боязливо. Парадокс состоит в том, что в одно и то же время гетто порождало коммерческие новации и религиозный консерватизм. В начале Нового времени евреев характеризовал удивительный дуализм. Они зачастую смотрели на внешний мир более ясными глазами, чем он сам; стоило же евреям обратить взор на себя, как он затуманивался. В XII веке Маймонид пытался соединить иудаизм со здравым смыслом. Попытка не увенчалась успехом и ушла в XIV веке в подполье. Гетто помогло ей там задержаться, укрепляя традиционную власть и отбивая охоту к размышлению. К тому же оно усугубляло тяжесть общественного неодобрения, поскольку еврей не мог покинуть гетто, не растеряв полностью своей веры. Но, разумеется, оно не могло полностью убить дух рационализации, ибо он был внутренне присущ иудаизму и галахическому методу. Даже в гетто иудаизм консервировал кафедократию как общество, управляемое образованными людьми. Там, где существуют ученые, возникают противоречия и циркулируют идеи.

Гетто были и местом хранения книг. Евреи повсюду организовывали свои типографии. Несмотря на частые налеты со стороны враждебно религиозных властей, им удавалось создать внушительные библиотеки. Один из членов семьи Оппенгеймеров, Давид, который был главным пражским раввином с 1702 по 1736 год, поставил себе задачу собрать все когда-либо отпечатанные еврейские книги. Унаследовав состояние своего дяди Самуила, он был весьма богатым человеком и отнюдь не радикалом. Христиане обвиняли его в злоупотреблении правом отлучения во имя обогащения. На практике ему приходилось держать свою библиотеку в Гамбурге, чтобы спасти ее от католической инквизиции в Богемии. Его собрание, образующее ныне основу библиотеки Hebraica в Оксфорде, некогда превосходило 7000 томов и1000 рукописей. Раввин Оппенгеймер получил в 1722 году предписание императора Карла VI, дающее ему право единоличного контроля над учебой евреев в Праге. Но сама библиотека, собиранию которой он посвятил свою жизнь, была неизбежно питательной средой, на которой взращивалась интеллектуальная подрывная деятельность.

Тем не менее, дух рационализма в иудейском мире развивался медленно, частично потому, что евреи с новыми идеями боялись бросить вызов традициям, а частично потому, что подобный вызов мог встретить сокрушительное неодобрение. Опыт свидетельствует, что самым эффективным способом изменить консервативный религиозный подход является исторический подход. Маймонид, наметив современную технику критической оценки Библии, никогда не пользовался историческими критериями как таковыми. Одна из его немногих интеллектуальных слабостей состояла в том, что он считал немессианскую историю «не имеющей практического смысла, пустой потерей времени». Его неодобрение было косвенной причиной того, что евреи так медленно возвращались к исторической литературе. Но в конечном итоге они все же вернулись к ней во второй половине XVI века. После пионерской, хотя и наивной, книги Ибн Верги Азария ден Росси (ок. 1511—1578 гг.) из Мантуи написал наконец в 1573 году настоящую книгу по истории евреев под названием «Меор Эйнаим» («Свет очей»). Используя нееврейские источники и критическую технику, разработанную христианами в эпоху Возрождения, он подверг писания мудрецов рациональному анализу. Его манера была извиняющейся и неуверенной, он явно не получал удовольствия от того, что указывал, где именно ошибались мудрые старцы. Однако, тем не менее, его работа, посвященная еврейскому календарю, разрушила традиционную базу мессианских вычислений и бросила тень сомнений на многое другое.

Работа Росси вызвала сильное неодобрение среди ортодоксально воспитанных евреев. Великий систематизатор Иосиф Каро, наиболее влиятельный ученый того времени, умер как раз тогда, когда собирался подписать приказ о сожжении книги. Раввин Иуда Лев, знаменитый Махарал из Праги, выдающаяся фигура следующего поколения, был столь же критически настроен по отношению к этой книге. Он считал, что предпринятые Росси скептические исследования талмудических легенд и еврейской истории подорвут власть и разрушат веру. По его мнению, Росси не удалось сделать выбор между двумя принципиально разными видами интеллектуального процесса: божественным и природным. Абсурдно использовать методы, пригодные для исследования природы, чтобы пытаться понять, как работает Божественное Провидение. В некотором смысле это был подкоп под Маймонида. Тем не менее, Махарал не был на самом деле никаким обскурантистом и иррационалистом, он допускал множественность направлений в иудаизме. Его оппозиция по отношению к Росси, чьей книгой еврейские студенты не могли пользоваться без специального разрешения раввинов, показывает, какое противодействие встречает любая интеллектуальная новация.

Сила ортодоксальности была самым драматическим образом продемонстрирована в трагической судьбе Баруха (или Бенедикта) де Спинозы из Амстердама (1632—1677). Спинозу обычно считают центральной фигурой в истории философии, каковой он, разумеется, и является. Но его значение в еврейской (и христианской) истории намного больше, а в некоторых оно, пожалуй, губительно, ибо он привел в движение цепь событий, до сих пор оказывающих на нас влияние. По рождению он был сыном беженца-сефарда, который стал преуспевающим голландским купцом. С точки зрения профессиональной он был ученым (возможно, учеником Манассии бен Израиля) и шлифовщиком оптических линз. С точки зрения темперамента он был меланхолик и аскет, внешне худощав и смугл, с длинными вьющимися волосами и большими темными блестящими глазами. Ел очень мало, в основном овсяную кашу с небольшим количеством масла или изюмом. «Невероятно, – писал его ранний биограф, лютеранский пастор Колерус, который жил в одном с ним доме, – каким малым количеством мяса и питья он удовлетворялся».

С точки зрения интеллектуальных корней Спиноза был последователем Маймонида. Однако похоже, что некоторые его взгляды на происхождение Пятикнижия коренятся в туманных намеках, встречающихся в работах старого рационалиста Авраама бен Ездры (1089—1164). Он рос не по годам развитым юношей в городе, который в то время (50-е годы XVII века) был, пожалуй, наиболее передовым в мире в интеллектуальном отношении. Довольно рано стал членом кружка свободомыслящих представителей различных религий: бывший иезуит Франциск ван ден Энден, бывший маррано Хуан де Прадо, печально известный школьный учитель Даниэль де Рибера, а также всяческие соципианцы, противники догмата троицы и антиклерикалы. Представитель следующего поколения, еврей Уриэль да Коста был не единожды, а дважды (!) исключен из амстердамской общины за то, что отрицал бессмертие души. В 1655 году, когда Спинозе было 23 года, в Амстердаме была издана запрещенная повсюду сенсационная книга бывшего кальвиниста Исаака Ла Пейрера «Praedamnitiae», и Спиноза, несомненно, читал ее. Ла Пейрер, без сомнения, не был атеистом, скорее, маррано-мессианистом, энтузиастом каббалы, частью волны, которая десятью годами позднее понесла Шаббетая Зеви к славе. Однако в своей работе он рассматривал Библию не как откровение, но как светскую историю и предмет критического изучения. И эта книга, по-видимому, укрепила в сознании Спинозы сомнения, порожденные Ибн Ездрой и Маймонидом. Во всяком случае, через год после ее выхода Спиноза и Де Прадо были вынуждены предстать перед еврейскими властями. Де Прадо покаялся. Спиноза же был публично отлучен.