Читать онлайн «Алиенора Аквитанская. Непокорная королева». Страница 66

10

История, чувства и психология: к вопросу о происшествии в Антиохии

Когда-то историки имели обыкновение смешивать историю народов с историей их королей. Политика, мир, война, договоры, экономические и социальные явления — все это, казалось, зависело исключительно от воли монарха. В подобных условиях роль их жен (и еще больше, вероятно, роль их любовниц и сожительниц) представлялась значительной, если не главной. Иными словами, «чувства» правителей меняли облик мира.

После Французской революции объектом внимания стали не короли, а государства и нации, а затем экономические и социальные аспекты — интерес к ним возрос благодаря марксистским теориям, которые, отдавая приоритет именно этим сторонам жизни, позволили историкам избавиться от пустых объяснений. Позднее исследователей заинтересовали политические и социальные структуры, в которых отражалась, по их мнению, глубинная эволюция общества. Не избежало этой проблематики и исследование менталитета общества, уделившее большое внимание феноменам толпы. Интерес в этой области с полным на то правом был сконцентрирован на «общем менталитете», в котором отразился дух времени, а потому на первом плане в подобных исследованиях оказывалось ординарное и банальное, а не исключительное и шедевральное. Эти историографические тенденции вписывались в рамки большого базового направления, инициированного теми, кого сейчас принято называть представителями «школы Анналов», которая уделяла особое внимание не отдельным событиям, а долговременным (de longue duree) феноменам, предпочитая коллективное индивидуальному.

Эта главная тенденция историографии, без всякого сомнения, была очень полезна: она отодвинула на второй план «историю-битву», которая так долго захламляла страницах учебников, внушая стойкое отвращение к этому предмету многим лицеистам. С другой стороны, она оттеснила в сторону и «альковную историю», которую тотчас же присвоили множество графоманов, псевдоисториков и бульварных писак, которые пользуются незаслуженным успехом у значительной части широкой публики, охотно поглощающей сентиментальные или игривые истории и анекдоты.

Однако эта реакция — в целом благотворная — была, возможно, чрезмерной. Действительно, длительные исторические процессы не бывают непрерывными и спокойными, они не исключают ни случайностей, ни потрясений, ни резких перемен. Конечно, историю творят массы, но ими все же управляют или манипулируют отдельные люди, и их личность в этом случае играет главную роль. Глобальные экономические или социальные феномены влияли на решения королей и правителей, однако эти решения были обусловлены и их собственным менталитетом, их чувствами и даже инстинктами. Поэтому, на мой взгляд, было бы ошибкой полностью исключить из Истории роль сердца. К тому же мы все прекрасно знаем, что ни одно из наших личных решений не принимается бесчувственно, причем нередко подобные чувства играют решающую роль. Чувства — это плоды нашего воспитания, наклонностей и менталитета, во многом зависящих от нравов, принятых в нашей среде. История человечества — это не «история климата»: она складывается из окружающих условий и реакции на индивидов на окружающую среду. Именно на этом уровне в игру вступают психика, чувства, индивидуальность.

Социополитические структуры, о которых сегодня модно говорить среди историков, все же не объясняют всей истории. В своей книге, посвященной империи Плантагенетов, Мартин Аурель убедительно показывает, что в ее образовании и организации важную роль сыграло использование властных структур, основанных на родственной, вассальной и национальной солидарности, на которые наслаивалась идеология, монархические ритуалы, пропаганда и т. д[590]. Однако, несмотря на явную сдержанность, с которой автор относится к объяснениям личного и интимного характера, он все же вынужден признать, что эта империя не распалась бы так быстро, если бы не причудливые решения Иоанна Безземельного, чья личность и психические качества вызывали неприятие и оттолкнули от него большинство сторонников монархии Плантагенетов. Итак, как видно, преобладающим в этом случае оказывается личный фактор («характер» Иоанна и чувства, которые он вызывал). К тому же судьба империи Плантагенетов, сошедшейся в схватке с королевством Капетингов — которая так сильно отразилось на исследуемой нами эпохе, — без сомнения, сложилась бы иначе, если бы Алиенора Аквитанская не рассталась с Людовиком VII, не стала бы супругой Генриха II и не подстрекала бы своих сыновей к мятежу против их отца. С другой стороны, никто не может сказать, каким бы стало королевство Франция в сравнении с уменьшившейся в размерах «империей Плантагенета», если бы Алиенора не решила расторгнуть брак с Людовиком после инцидента в Антиохии, тем самым переведя Аквитанию из одного лагеря в другой. И, наконец, почти ни у кого не возникнет сомнений насчет того, что решение, принятое королевой, а затем и Людовиком VII, проистекало из «любовного дела», даже если потом в нем стали играть роль многочисленные факторы политического характера, о которых говорилось выше.

Бесспорно, инцидент в Антиохии заслуживает пристального внимания. Тем более что эпизод этот оказал влияние на тот образ, в котором хронисты стремились запечатлеть Алиенору, и, вероятно, что именно в нем следует искать корни «черной легенды» о королеве[591]. Если это так, в чем я убежден, то произошло это лишь потому, что Алиенора (женщина!) осмелилась принять решение политического порядка, руководствуясь личными чувствами, потому что она действовала самостоятельно и взяла на себя ответственность за произошедшее. Именно этого не могли принять хронисты, которые, разделяя мировоззрение своего времени, считали, что супруга — не пассивная, но покорная — должна подчиняться своему мужу в семье и не проявлять личной инициативы в общественной сфере, — или, по крайней мере, не вмешиваться с собственными чувствами в область политики. Алиенора не вписывалась в эти принудительные рамки: «революционный» и новаторский характер ее поведения стал очевиден во время событий в Антиохии. Иными словами, королева нарушила главное табу — брачное табу, такое, каким его принимали и соблюдали даже в тот момент, когда образы куртуазной любви — в связи с которыми так часто вспоминают Алиенору — попытались оспорить этот запрет.

Можно ли узнать то, что же в действительности произошло в Антиохии? Как воспользовались этим инцидентом Алиенора и Людовик VII? В каком ключе очевидцы и хронисты, сообщившие об этом происшествии, решили о нем поведать и какой смысл следует вкладывать в их интерпретации?

Из множества историков, рассматривавших это дело, большинство стремилось прояснить политические мотивы, ставшие основой расторжения брака Алиеноры и Людовика[592]. Не так давно были сделаны попытки взглянуть на это дело под иным углом, но не для того, чтобы попытаться найти истину в крайне тенденциозных рассказах хронистов, — а скорее для того, чтобы извлечь из них некий глобальный социологический смысл. Инцидент в Антиохии, в том виде, в каком о нем повествовали, оказывается не столько личным делом Алиеноры — он передает тревогу, испытываемую аристократическими и церковными кругами перед сексуальным желанием королев и властью, которую они обретали в политике благодаря своему влиянию на королей и своей способности производить на свет наследников — причем обязательно законнорожденных[593]. Принимая к рассмотрению серьезнейшие аспекты этой довольно щекотливой проблемы, Парсонс сравнивает репутацию Алиеноры с репутацией Марии-Антуанетты: обе королевы были замужем за королями, возможно, не способными их удовлетворить, и обеих обвиняли в том, что они изменяли своим мужьям, и в силу этого опорочили и подвергли потрясениям политический строй. Однако, утверждает автор, в отличие от Марии-Антуанетты, слухи о прелюбодеянии Алиеноры были безосновательными. Они лишь выражали политическое беспокойство, характерное как для XII в., так и для XVIII в., — беспокойство, касавшееся вмешательства женщин в сферу официальной политики. Тот факт, что Алиенора была могущественной и обладала собственными землями, лишь усиливал эту тревогу, поскольку позволял королеве выйти за рамки общепринятой морали, которые женщинам навязывались в произведениях, созданных мужчинами[594].

Эти исследования справедливо подчеркивают то, что хронисты, хоть и не были беспристрастными свидетелями, все же заслуживают доверия в том, что передают нам, сами того не сознавая: ведь восхваляя или осуждая Алиенору, они говорят нам не столько о том, «что имело место в действительности», сколько о том, чего они ожидали от поведения королевы в XII в. Поэтому, опираясь на их рассказы, невозможно получить представление о «настоящей» Алиеноре Аквитанской, — но с их помощью можно реконструировать образ королевы — такой, каким он выглядел в глазах ее современников. Образ, который, вне всякого сомнения, менялся с течением времени.