Читать онлайн «История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы». Страница 83

За деятельностью Кошута с возраставшим беспокойством следили из Вены. Более того, в самой Венгрии его программа встретила резкую критику. Одна группировка его противников была представлена аристократическим движением новых консерваторов (или «осторож- /310/ ных прогрессистов», как они сами себя величали) во главе с Аурелом Дежевфи. Они проповедовали идею укрепления центрального правительства путем его опоры на аристократическую элиту Венгрии. В этом случае, полагали «осторожные прогрессисты», будет достаточно минимума преобразований, лишь бы они привели к усилению эффективности административного аппарата и к более полному удовлетворению различных корпоративных и национальных интересов. Разумеется, речь, в первую очередь, шла об их собственных интересах. Их отношение к реформам было противоречивым: часть требований они вроде бы поддерживали, как, например, положение о договорном освобождении крестьянства от феодальных повинностей или требование всеобщего равенства перед законом, но об отмене права aviticitas, которое считали «фактором национального самосохранения», и слышать не желали. Соглашаясь с тем, что дворянство также должно платить муниципальные налоги, они взамен этого требовали увеличить число своих голосов в представительских органах местной власти прямо пропорционально своему финансовому вкладу в их фонды. Они призывали к созданию объединенного фронта всех имущих против неимущих, ведомых Кошутом, который, как они считали, был отравлен плохо переваренными им либеральными и радикальными аксиомами, и надеялись вбить клин между ним и такими деятелями, как Сечени, Баттяни и Деак.

Между тем, Сечени и сам был настроен против издателя «Пештского вестника», которого уже в июне 1841 г. атаковал в памфлете «Народ Востока», по объему не уступающему книге. Конфликт между двумя ведущими деятелями эпохи модернизации Венгрии – это тема, придающая изменениям в стране подлинно драматический накал. Она естественным образом стала одной из самых популярных и в высшей степени плодотворных тем для венгерской исторической науки, прежде всего, для истории венгерской политологии вплоть до наших дней. В глазах Сечени Кошут был политическим наследником Вешшелени, даже более одаренным, чем его предшественник, и поэтому еще более опасным. Вроде бы не призывая открыто к фактическому пересмотру статей существующей конституции, Кошут играл на национальных чувствах земляков, и требование самоопределения, пусть в скрытом виде, вполне отчетливо просматривалось в его программе действий. И чем успешнее казалась деятельность Кошута, тем более серьезные последствия ожидали страну в случае ответных действий Вены, которые непременно таким образом будут спровоцированы. В этом Сечени нисколько не сомневался. Конечно, его с Кошу- /311/ том противостояние вызывалось не только различием их политических взглядов и нравственных оценок, но в какой-то степени и личной завистью со стороны Сечени к более молодому и влиятельному политику. Он упрекал Кошута в том, что тот нахватался «французских манер» и, тяготея к дешевой популярности, чрезмерно усердствовал в поверхностной критике режима, слишком враждебно настраивал общественность против существующего порядка и против власти. Подготавливая таким образом революцию, Кошут якобы подвергал опасности дело реформ. Сечени также в своем знаменитом выступлении в Академии (1842) критиковал чрезмерную увлеченность части либералов венгерским национализмом (отождествляя их с Кошутом и его кругом) и объяснял обострившееся чувство национализма у этнических меньшинств исключительно необходимостью самозащиты перед угрозой мадьяризации страны. Подобные идеи Сечени едва ли могли привлечь к нему основные массы молодых либералов, которых он безуспешно пытался объединить в умеренный либеральный центр. Критические суждения такого рода характерны для всех полемических работ Сечени, направленных против Кошута, начиная с «Народа Востока» и кончая «Фрагментами политической программы» (1847). И хотя он признавал талант и силу убежденности Кошута, а Кошут неоднократно заявлял, что его политические взгляды вполне совместимы с убеждениями этого «величайшего из венгров», Сечени двигался не к центру либерализма, а к политическому вакууму, тогда как Кошут превращался в одного из самых влиятельных вождей оппозиции.

Сечени первым привлек внимание к проблеме многонационального характера населения Карпатского бассейна. Эта проблема оказалась самой сложной, практически неразрешимой дилеммой из всех политических задач, стоявших перед венгерским либерализмом, в основе которого лежала идея о возможности распространения гражданских и юридических прав, которыми пользовалось дворянство, на недворянские сословия. Либералы надеялись, что, поскольку этот процесс будет осуществляться под руководством самих дворян, они смогут сохранить за собой и свое положение, и политический вес, приобретя заодно еще и нравственный авторитет вкупе с солидными капиталами. Такое расширение сферы действия прав и привилегий должно было привести к замене сословно-корпоративного политического образования natio Hungarica современной венгерской нацией, состоящей из свободных граждан. В то же время венгерские либералы считали, что язык и этнос – еще не достаточный фундамент для создания современной нации, нужна также единая для всех граждан история и /312/ многовековая традиция государственности. Из всех национальных меньшинств они не отказывали в праве на национальное самоопределение только хорватам. Реформаторы были представлены в основном венгероязычным дворянством. Поэтому вполне логичным представляется их вывод о том, что историческое прошлое и государственность Венгрии, а также венгерский язык как средство официального и социального общения должны стать общим достоянием всей венгерской нации в широком смысле этого слова, включая как мадьярских, так и немадьярских простых людей, наделенных абсолютно равными правами граждан одной страны. И хотя публично либералы выступали за использование венгерского языка лишь в культуре и общественной жизни нации, в хозяйственной и законодательной сферах, а также в области высшего образования, на деле они часто оказывали поддержку инициативам отдельных комитатов или же крупных землевладельцев по ускорению процесса ассимиляции немадьярского населения на их землях путем введения венгерского языка как единственного через систему начального обучения, церковное богослужение или иными путями. Одержимость учением Гердера,[23] страх перед химерой панславизма (идеей братского объединения всех славянских народов) и вера в то, что по причине отсутствия у национальных меньшинств собственного деятельного дворянства они легко отрекутся от своей этнической самобытности, в совокупности предопределили радикализм позиции венгерских либералов по национальному вопросу. Обусловливались их взгляды и собственно теоретической аксиоматикой дворянского либерализма, полагавшего, что концепция «единой венгерской политической нации» подразумевает разрушение как сословных, так и этнических перегородок. Либералы считали, что внедрение принципа индивидуальных прав человека сделает коллективные, корпоративные права ненужными даже в глазах представителей национальных меньшинств, которые, подобно тому, как раскрепощенное крестьянство сразу примирится со своими помещиками, легко ассимилируются в единую «венгерскую нацию». В целом, эти представления были иллюзорными. Тем не менее, они отражали и положительную сторону венгерского национального движения – его интернационализацию, особенно привлекательную для жителей городов, приветствуемую не только еврейскими горожанами-интеллигентами или же немецкими бюргерами, проживавшими в столице, но и многими словаками, сер- /313/ бами, греками, армянами и представителями других этносов. С тех самых пор, как венгерскую политическую элиту стали обвинять в насильственной мадьяризации населения страны, появились сведения о многочисленных случаях добровольной мадьяризации граждан.

Что же касается понятия «единая политическая нация», то эта концепция была абсолютно чужда взглядам лидеров национального движения среди этнических меньшинств, особенно подчеркивавших роль собственных языков и этносов для достижения подлинного самосознания народов. Они не сразу смогли бросить вызов идее исторической цельности такого понятия, как «Венгрия», и поначалу довольствовались сопротивлением собственной насильственной мадьяризации, требуя для себя языковых и культурных прав. Однако сам факт признания того обстоятельства, что территория (реальная или воображаемая) принадлежит языку и его носителям, на ней проживающим, уже содержал в себе зародыш тенденции, которая рано или поздно приведет к требованию политической независимости данной территории. С учетом этнического состава и картины расселения языковых групп по территории Венгрии вплоть до конца Первой мировой войны, эти противоборствовавшие воззрения не могли не вызывать растущего напряжения. Согласно данным известного эксперта в области статистики Элека Феньеша, население Венгрии в 1842 г. составляло почти 13 млн. человек. Только 38 % от этого числа, а именно 4,8 млн., являлись мадьярами, румын было 2,2 млн. человек (17 %), словаков – 1,7 млн. (13 %), немцев – 1,3 млн. (10 %), сербов – 1,2 млн. (9 %), хорватов – 900 тыс. (7 %), русинов – 450 тыс. (3,5 %), евреев – 250 тыс. (2 %); имелись также представители как минимум еще десяти мелких этнических групп. Только часть всех этих народов проживала в виде компактных общин или диаспор. Остальные были переплетены с другими наподобие многоцветной мозаики или лоскутного одеяла, что делало совершенно невозможным сколь-либо точное выделение «национальных округов». На этом фоне, в принципе, вполне невинно звучавшее, хотя и не лишенное некоторого националистического энтузиазма высказывание румынского историка Когэлничану (сделанное им в стенах Академии наук в Яссах в 1843 г., вскоре после того как Молдавия добилась для себя частичной независимости): «Я считаю своим отечеством любую землю, где говорят на румынском языке», – обретало несколько зловещий оттенок смысла.