Читать онлайн «Витрины великого эксперимента. Культурная дипломатия Советского Союза и его западные гости, 1921-1941 годы». Страница 101

Как председатель Арплана, Ленц понимал важность для советской стороны всех публикуемых отчетов и искренне надеялся остаться в хороших отношениях с Госпланом, ВОКСом и другими советскими ведомствами и организациями{790}. В конце концов, само существование Арплана зависело от поддержания должного уровня отношений с советскими партнерами. Фон Харнак в качестве секретаря Арплана также заверил ВОКС, что члены делегации вернулись на родину «с крайне благоприятными впечатлениями»{791}.

Однако существовали и иные факты, раздобытые неутомимыми сотрудниками Бюллетеня ТАСС по «иностранной информации», свидетельствовавшие, что члены Арплана вполне открыто распространялись о своих негативных и критических впечатлениях от визита в СССР{792}. Глава голландского отделения Арплана X. Фрийда (Frijda), который, по сведениям Голландского общества друзей СССР, ранее был «в восторге» от пятилетних планов, после своего возвращения из поездки неоднократно публично заявлял о товарном голоде, тенденциозных статистических данных и кризисе сельского хозяйства, угрожавшем превратить коллективизацию в катастрофу. Фрийда покинул голландское общество дружбы, а ВОКС отказался отвечать на его многочисленные просьбы прислать дополнительную литературу по планированию{793}. В немецкой прессе прошел материал о том, что даже Ленц, выступая в конце 1932 года перед «группами красных студентов», рассказывал о «чудовищном бедствии», переживаемом населением СССР, — условия жизни в Германии не шли ни в какое сравнение с «ужасной отсталостью» России{794}.

Таким образом, в случае с Арпланом многие традиционные методы советской культурной дипломатии использовались как часть особой тайной операции. Необычными были затяжные закулисные распри внутри советского руководства по поводу того, считать ли правых «арплановцев» потенциальными друзьями или непримиримыми врагами. Флирт между интеллектуалами немецкой консервативной революции и агентами советской культурной политики в Германии в период до 1933 года нес сомнительные выгоды обеим сторонам — каждая стремилась использовать другую в своих целях. Эти отношения характеризовались взаимным притяжением и отталкиванием, а возбудивший столько споров визит делегации Арплана в 1932 году стал наглядным тому подтверждением. После прихода к власти нацистов произошла радикальная перемена отношений, в результате которой остатки германского национал-большевизма исчезли из поля зрения и началась эпоха поддерживаемого СССР антифашизма.

Приблизительно в то же время, когда проходил визит делегации Арплана, Андре Жид выдвинулся на место самого выдающегося и желанного друга Советского Союза. Однако буквально через несколько лет Жид (пожалуй, самый знаменитый «друг» в межвоенный период) совершенно неожиданно довольно грубо и всенародно был переведен в разряд врагов. Столь резкая перемена подчеркивала непрочность положения знаменитых интеллектуалов — союзников советского государства, которые, сточки зрения коммунистов, идеологически были вовсе и не «свои». Как отмечал историк Дэвид Коут, «в девяти случаях из десяти для западных попутчиков их лелеянная всю жизнь философия нуждалась лишь в небольшой подгонке, проделываемой специально для того, чтобы пожать плоды новой идеологии»{795}. Данное наблюдение находит отражение в судьбах европейских гостей, лично беседовавших со Сталиным, поскольку их мнения, формировавшиеся десятилетиями, оказывались решающими, позволяя им искренне верить, будто советский порядок повернулся лицом именно к ним, а не пошел совершенно другой дорогой. Сказанное оставалось в силе даже для самого известного посетителя из всех, хотя увлечение Жида Сталиным было относительно недолгим. В этом смысле Жид оказался типичным представителем той интеллектуально-артистической среды, которая открыла для себя советский социализм не в 1917-м или 1920-х годах, а вскоре после начала Великой депрессии и подъема фашизма и сразу же отреклась от социалистического учения с началом репрессий. Появление писателя в качестве полноценного «друга» в 1931–1933 годах стало одним из величайших достижений советской культурной дипломатии, поскольку Жид пребывал тогда на пике славы и популярности во Франции.

О посещении Андре Жидом Советского Союза в 1936 году написано так много именно потому, что он порвал свою дружбу с родиной социализма довольно экстравагантным способом: в течение 1936 года его книга «Возвращение из СССР» («Retour de l'URSS») выдержала десять изданий и была переведена на четырнадцать языков. В книге отражалась определенная надежда на то, что руководство страны найдет верный путь развития, но в целом это была самая обличительная и критическая работа о советском культурном и идеологическом конформизме из всех написанных Жидом ранее. Публикация книги послужила поводом для травли автора, прежде всего со стороны коммунистов в Советском Союзе, но также и в других странах, что, в свою очередь, заставило Жида высказаться еще более определенно в следующей книге, 1937 года, на ту же тему: «Поправки к моему “Возвращению из СССР”» («Retouches а топ “Retour de l'URSS”»). Тем не менее несмотря на тот факт, что романтические отношения Жида с марксизмом, большевизмом и революцией не имели длинной предыстории (в отличие от Роллана с фабианцами), его политические разногласия с советским строем в действительности были глубже, чем у других попутчиков. Почему же А. Жид, в отличие от других знаменитых друзей, которых столь радушно принимали в СССР в 1930-х годах, решил покончить с этой дружбой?

Нельзя сказать, хотя это и подразумевается во многих работах, что интерес Жида к Советскому Союзу был не таким уж глубоким, что у него было больше сомнений, чем у других, или он менее других обманывался. Важно отметить, что автор повести «Имморалист» (1902) отвергал буржуазный конформизм и несправедливость всю свою жизнь и, соответственно, был особенно чувствительным к удушающим рамкам ограничений советской культурной и политической жизни во время своего «управляемого» визита в СССР{796}. Однако только этим объяснить его отступничество нельзя. Показательным примером того, как какой-нибудь один фактор из многих мог оказывать решающее влияние на формирование интереса интеллектуалов к советскому коммунизму, являлись гомосексуализм Жида и его надежды на то, что коммунизм наконец освободит сексуальность от социальных ограничений. Этим надеждам гомосексуалов, примкнувших к международному коммунистическому движению, и более широких кругов интеллектуалов-наблюдателей не суждено было сбыться. Именно здесь необходимо искать многие столь нужные объяснения. С этим была связана решимость Жида (которого массированно «обрабатывали» такие советские эмиссары и посредники, как Эренбург и Кольцов) создать группу альтернативных «медиаторов» из своего окружения, состоявшую из пяти относительно малоизвестных попутчиков — молодых литераторов, лично преданных Жиду и, несомненно, зависимых от него в профессиональном плане.

Среди избранного альтернативного окружения Жида выделялись Пьер Эрбар и Джеф Ласт — коммунисты, которые очень хорошо знали советскую жизнь, а также Жак Шифрин, для которого русский язык был родным. Эрбар и Ласт в данном контексте приобретают особое значение, поскольку оба они были гомосексуалами (или по крайней мере бисексуалами), достаточно близкими к Жиду, и оба являлись осведомленными критиками сталинской России{797}. Они сыграли важную роль в отступничестве Жида, которое оформилось в результате сочетания мировоззренческой эволюции и конкретного опыта, приобретенного внутри СССР.

В известной мере Жид был прежде всего эстетом, который, в отличие от социального художника Роллана, до 1930-х годов мало интересовался политикой. Андре Жид начал свой путь писателя в кружке поэтов-символистов во главе с Малларме, и первые пятнадцать книжек новоявленного эстета были напечатаны малыми тиражами за его собственный счет. Когда началась его вторая карьера — попутчика, он, по собственному признанию, не создавал ничего значительного в литературном плане в течение четырех лет после 1931 года, отчасти из-за своих просоветских взглядов, так как постоянно тревожился о своем вольном или невольном «подчинении догме». Советские референты, отслеживавшие все публичные высказывания Жида и ситуацию в международной литературной политике, отдавали себе отчет в том, что даже после его знаменитых просоветских заявлений начала 1930-х годов он открыто отвергал «партийность», упорно отказываясь делать заявления по политическим и экономическим вопросам{798}. Тем не менее за плечами у Жида имелся внушительный список значительных гражданских акций, что в большой степени способствовало установлению хороших отношений с Советским Союзом. В этом смысле увлечение советским коммунизмом имело глубокие корни в биографии писателя.