Читать онлайн «В начале всех несчастий: (война на Тихом океане, 1904-1905)». Страница 102

Россия после 1905 г., после революционных потрясений (в ходе которых все политические программы и лозунги были сугубо почерпнутыми из западных источников) как бы снова поворачивается на Запад, будучи готовой к сближению не только с романскими, но и с германскими народами. Ориентация на одну Францию не принесла Петербургу ожидаемых геополитических результатов.

Столь быстрое поражение России не входило в планы императора Вильгельма Второго. Стимулирование интересов Росси на Тихом океане не дало долгосрочных результатов. Теперь Россия могла «отвернуться» от Тихого океана и снова сделать Европу центром своих интересов. А здесь ее союзница Франция была уже как бы и не одна: французская дипломатия сблизилась с британской и наметились контуры Антант кордиаль — Сердечного согласия. Союз же «троих» — Франции, России и Британии создавал устрашающий «штальринг» — стальное кольцо стратегического окружения. Поворот в российской политике вовсе не вызвал восторга в Берлине, где хотели видеть Россию занятой если не на Дальнем Востоке, то в приятной для немцев близости к англичанам — в Средней Азии. Один из германских стратегов пишет в это время, что завершение строительства немцами Багдадской железной дороги предполагает изоляцию России от Ближнего Востока и сосредоточение ее на Средней Азии — «ее подлинной сфере влияния». Как явствует из мемуаров Вильгельма Второго, ни Германия, ни Запад не знали, каким будет курс России после поражения от Японии.

Кайзер метался, и не всегда удачно. 31 марта 1905 г. его силы высадились в Тпнжере для того, чтобы предотвратить превращение Марокко во французский протекторат. В тени этого — всеевропейского кризиса германский император вознамерился решить свои проблемы за счет резкого сближения с униженной Россией. Россия испытывала необходимость заручиться более тесными связями с европейскими силами. Только это могло страховать ее от провалов, подобных дальневосточному.

Приплывший на яхте в финские шхеры (в Бьерк) в 1905 г., когда Россия переживала горечь поражений в Манчжурии, кайзер Вильгельм Второй составил проект договора между Германией и Россией, к которому в будущем должна была присоединиться Франция. Именно в тот исторический момент, когда Россия переживала горечь поражений в Маньчжурии, Германия постаралась разомкнуть дипломатический «штальринг» — кольцо враждебного окружения. Русский и германский императоры пришли к соглашению о союзе.

Через 12 лет, в августе 1917 г., Временное правительство опубликовало текст этого договора русского и германского императоров. Согласно самой важной, первой статье, в случае, «если любое европейское государство нападет на одну из двух империй, союзные стороны окажут друг другу помощь всеми силами, наземными и морскими». Россия заключала этот договор с условием если и не полнокровного участия в нем Франции, то требуя ее полного уведомления о договоренности Петербурга и Берлина. Русский посол в Париже Нелидов изложил содержание договора в Бьерке французскому правительству.

Понятен произведенный этим сообщением шок. После некоторой паузы в начале октября 1905 г. премьер–министр Франции Рувье ответил Нелидову достаточно прямо: наш народ не согласится на установление тесных взаимоотношений с Германией. Французское правительство ни при каких обстоятельствах не согласится с позорным для него Франкфуртским договором, отнявшим у Франции Эльзас и Лотарингию. К тому же Париж только что заключило договор о сердечном согласии («Антант кордиаль») с Британией. Реванш за поражение в 1870 г. в условиях союза Парижа не только с Петербургом, но и с Лондоном, обещал более чем когда–либо внушительное противостояние с имперским Берлином. Успех смотрелся более реальным, чем когда–либо. Вследствие этого Франция исключила для себя возможность тройственного союза Париж — Берлин — Петербург.

Одновременно Витте и Ламздрф объяснили государю, что подписанный без согласования с ними договор направлен своим острием против Англии, у которой уже сформировались особые отношения с главной союзницей России — Францией. Это обстоятельство — несогласие Франции, великой континентальной страны и главного союзника России войти в триумвират с Германией обязало и вынудило Николая II сообщить императору Вильгельму о невозможности реализации Бьеркского соглашения. Испарился (достаточно призрачный) шанс оздоровить обстановку в Европе и продолжать российское развитие на основе как французских инвестиций, так и германской технологии.

После неудачной попытки разбить ось Париж — Петербург и создать союз в Бьерке кайзер сделал вывод: ”Русские одновременно и азиаты и славяне; как первые, они склоняются, в конечном счете, к союзу с Японией, несмотря на недавнее поражение; как вторые, они постараются связать свою судьбу с теми, кто сильнее».[20] Но в Берлине не было единодушия. Скажем, по мнению А. Тирпица, создателя германского флота, ухудшение отношений «с Россией была кардинальной ошибкой германской политики… Симпатии наших интеллектуалов по отношению к западной цивилизации стали причиной наших бед… Эта утилитарно–капиталистическая цивилизация масс менее соответствует германскому характеру, чем даже извращенный идеализм русских на Востоке… Может ли история быть более самоослепляющей, чем в случае взаимоуничтожения немцев и русских к вящей славе англосаксов?».[21]

Утомление Японии

Благом для Японии было то, что ее вожди были реалистами. Да, Мукден и Цусима венчают японские победы, но, если не покидать поля реальности, следовало учитывать ряд жестких фактов. Японские армии могут разбить превосходящего их количественно врага, но они не могут завоевать России. Они не могут даже излишне глубоко вторгнуться в Сибирь. Из Европы в Маньчжурию поступали новые корпуса; такого потока подкреплений Япония своим войскам обеспечить не могла. 53 процента японского бюджета шли на военные нужды, это разоряло и ослабляло страну. Россия же могла вести войну практически бесконечно.

При этом русские командиры не знали степени усталости своего противника и грандиозность его проблем. Победа под Мукденом досталась японской стороне чрезвычайно дорогой ценой. И это отнюдь не был Седан, русская армия выскользнула и ушла на север, еще более растягивая японские коммуникации. Фельдмаршал Ойяма понимал, что ему нужно еще несколько подобных побед, чтобы резко ослабить, если не подорвать военную силу России на востоке. А если Россия перейдет к своего рода «тотальной» войне, целиком переводя лучшие воинские части из европейской части России? Наполеон тоже дошел до самой Москвы, но известно чем он кончил.

Ойяму и Кодаму более всего беспокоила незначительность японских резервов. Имперская генеральная штаб–квартира подсчитала, что Япония в состоянии сформировать еще одну с половиной дивизию из имеющихся разбросанных частей. В Токио велись ожесточенные споры по поводу того, как использовать эти войска. Воюя против противника, превосходящего по численности и имеющего долгую и превосходную армейскую традицию, японская сторона выиграла серию блистательных битв, ни одна из которых не имела характера окончательной победы. Вот заглавный вопрос: если все время побеждать и заставлять русские войска отступать в глубину Сибири, не пойдет ли ограниченная в резервах японская армия по пути Наполеона? Следовало учитывать дикость и необжитость, как Маньчжурии, так и Сибири. Эти бездонные пространства способны засосать в свои просторы кого угодно. Кто–то (с английского голоса) утверждал, что территория между Мукденом и Харбином может стать новой житницей Японии (в то время как русские севернее Харбина окажутся в дикой тайге), но все эти грандиозные прожекты висели в воздухе: ведь и японские дивизии вступят в хлябь необжитого края. Никто не знал лучше высшего военного руководства Японии степени истощенности ее военных запасов и ограниченность ресурсов. Все же Япония, эта великая восточная страна всего лишь несколько десятилетий была знакома с индустриальным миром. Не лопнет ли столь эффектно надуваемый пузырь?

В конечном счете, и в Токио готовы были броситься в авантюру, если армия на континенте, в Маньчжурии, чувствует свою силу. Так чувствует ли? Ответить на этот вопрос могли лишь полководец Ойяма и стратег Кодама. Самого большого внимания заслуживает последний, подлинный «мозг» армии, архитектор ее побед в первые полтора года войны. Весной 1905 г. Кодама тайно посещает Японию. Посмотрим, что он говорит вице–начальнику японского генерального штаба генерал–майору Нагаока: «Я прибыл в Токио с определенной целью — остановить войну. Почему вы здесь ничего не делаете? Разве вы не знаете, что, если ты разжег костер, ты должен думать о том, как его потушить». Они разговаривали на перроне вокзала Синбаши. В разговоре чувствуется экстренность в действиях военного героя Маньчжурской кампании. Было 28 марта 1905 г. У Японии впереди Цусима, но экономика страны работает под гигантским прессом. 24 марта японские представители обсуждали с потенциальными кредиторами свой третий военный заем в 30 млн. фунтов стерлингов (под четыре с половиной процента годовых). Общий военный долг вырастал до 52 млн. фунтов стерлингов. Японцам активно помогала американская инвестиционная фирма «Кун и Лоеб», отражавшая жажду мести за кишиневский и прочий погромы. Но займы будут даны только в том случае, если заимодавец будет уверен в успехах японского оружия. В этой ситуации Кодама трезвее смотрел на дело, чем те, кто предлагал пройти весь путь до Петербурга.