Читать онлайн «Между страхом и восхищением: «Российский комплекс» в сознании немцев, 1900-1945». Страница 86

Похвала «советскому фашизму»

Но уже в сентябре 1920 г. Штадтлер изменил свою линию обвиняющего призыва к державам Антанты и впервые взял курс (следуя Мёллеру) на формирование тактического альянса с Советской Россией и «угнетенными колониальными народами» против «дряхлых народов-господ» Запада и прогрессирующей «американизации» Германии и Европы{915}. В новогоднем (1921 г.) номере своей газеты он писал, наполовину предостерегая, наполовину уже с восхищением: «Сила Востока велика. Во внешнеполитическом отношении Советская Россия стоит во всеоружии. Она насмехается над всем миром и вызывает у него страх… Кроме того, там правит властелин. Единственный в Европе… Его гениальность превыше наполеоновской, имя ее — “терпение”… Подлинная Западная Европа, романо-французский и германо-прусский шедевры, усиливают его активность по разжиганию мировой революции. Но воля, тем не менее, направлена целиком против Франции». С помощью «разума» Германия явно ничего не добьется на переговорах с версальскими державами. «Поэтому мы вполне сознательно применяем силу против силы… Напор общности против алчности Я. Самодисциплину против себялюбия… Германскую свободу против западнической… Во внешнеполитической сфере: молодые народы против старых… Мы противопоставляем хаос хаосу. Хаос творения (Schopfung) против хаоса растворения, истощения (Erschopfung)»{916}.

Во всем этом уже довольно внятно слышались национал-большевистские нотки. В конце марта 1921 г. в редакционной статье еженедельника «Гевиссен», откликавшейся на пограничные бои в Верхней Силезии, говорилось: «Народы Востока, к которым отныне принадлежат и немцы, должны будут справиться со своими проблемами без Запада и наперекор ему… Мы ожидаем событий, которые висят в воздухе, и приветствуем все катастрофы, которые могут принести решения этих проблем». Тут же рядом была помещена статья Штадтлера под заголовком «Победа Ленина». Имелся в виду разгром кронштадтского восстания, которое он теперь соотносил с польскими восстаниями и пограничными боями в Верхней Силезии как частью континентальной французской контрреволюции. Ленин, полагал Штадтлер, достаточно умен, чтобы с помощью своей «новой экономической политики» сделать уступки «здоровому ядру» повстанческого движения в смысле «крестьянского русского народного сообщества», безжалостно подавляя развязанное «на деньги французов» восстание матросов. «Будучи немцами, мы вынуждены радоваться французскому поражению на востоке. Наш враг — на западе… Именно как немецкие антибольшевики… радуемся мы неудаче лицемерного и спекулянтского антибольшевизма Франции». И напротив, новая Россия — это «сила, воля и таинственное становление [нового]»{917}.

В то время как выпады Штадтлера в адрес мнимой «политики исполнения» правительства Вирта — Ратенау становились все более резкими, вызвав конфликт с органами охраны государства и судебными органами республики[156], в 1922 г. выкристаллизовался новый всемирно-политический блок, на который Штадтлер с этого момента, после восторженно прославленного «марша на Рим» чернорубашечников Муссолини, делал ставку: союз Германии с фашистской Италией, с «младотурками» Ататюрка и — с «советским фашизмом»!{918} Штадтлер неоднократно использовал это понятие с явными нотками одобрения. В итальянском фашизме «влечение к власти фронтового поколения сливается с волей к власти пролетарских масс, стремящихся под водительством личности, подвергаемой жестоким атакам со всех сторон, пробиться к власти в государстве». В России, напротив, восторжествовал «красный советский фашизм», поставивший «на службу себе русский национализм», чтобы пробиться «к высшей политической значимости в мире». Даже в Англии после свержения Ллойд-Джорджа парламентаризм поставлен под сомнение. Только Германия еще крепко держится за эту политически бессильную систему{919}.

Так, Штадтлер следил за переговорами в Генуе со скепсисом и презрением, которые после поразительного германо-советского договора в Рапалло приобрели форму издевательского триумфа: «Не правда ли, господин Ратенау, вы тем временем это уяснили… Троцкий говорит в Москве о “совместном сопротивлении Версалю”… Таким образом, вам известны следствия, к которым обязывает Рапалло! Это следствия реальной политики! Скажем прямо: следствия политики ориентации на Восток»{920}.

Этот национал-революционный радикализм достиг в конечном счете кульминации во время оккупации Рура французами в 1923 г., когда Штадтлер стал осуществлять свою собственную политику «ориентации на Восток» в тесном полемическом контакте со своим воображаемым противником Карлом Радеком и его «еврейско-интернационалистическим стремлением к господству». Хотя Штадтлер покровительственно похвалил своего соперника справа, Адольфа Гитлера, утверждая, что тот «разжег в социалистических массах подлинный националистический огонь»{921}, все же он решительно отвергал национал-социалистические расовые теории в пользу идей Ницше, [Хьюстона] Чемберлена, Шпенглера и Мёллера, согласно которым именно Пруссия может служить примером «живительного действия смешения народов для возникновения избыточной расовой силы»{922}.

В свете этого становится вполне понятным смысл датированной 17 сентября 1923 г. (неподписанной)записки, которая находится в бывшем московском Особом архиве (фонд рейхскомиссара по охране общественного порядка). Анонимный информатор пишет в ней: «Известно, что состоялись переговоры между Штадлером (sic!) и Радеком[157]. Напротив, ложно утверждение, что с Радеком будто бы вел переговоры Ревентлов. Внутри руководства Немецко-фёлькишской партии свободы Ревентлов подвергался сильной критике из-за переговоров с Радеком и коммунистами, особенно со стороны Альбрехта фон Грефе. Однако он отказался дать ответ, заявив, что имеются в виду чисто теоретические вопросы»{923}.

Очевидно, речь шла уже не о той более ранней встрече, которую Радек, по слухам, провел еще весной 1922 г. с «лучшими контрреволюционными писателями Германии», чтобы обсудить возможности «объединения в Германии коммунистов и правых большевиков для решительной борьбы против западноевропейского капитализма»{924}. В такой встрече могли участвовать только Мёллер ван ден Брук или граф Ревентлов, но оба отрицали факт своего участия. В сентябре 1923 г., напротив, речь шла уже о тех контактах и дискуссиях, которых вожди КПГ и Коминтерна, согласно провозглашенной Радеком «линии Шлагетера» в борьбе против французской оккупации Рура, агрессивно добивались среди различных групп немецких национал-революционеров и представителей гер-мано-фёлькишских кругов, будь то в форме совместных митингов, обмена статьями в своих печатных органах или в форме непосредственных секретных переговоров. Не составляло тайны, что «Ринг» относился к первым адресатам подобных предложений. Радек, со своей стороны, в газете КПГ «Роте фане» открыто и торжественно констатировал, что «Гевиссен» является «без сомнения единственным органом мысли немецких националистических кругов»{925}.

И действительно, в июне еженедельник Штадтлера, в свою очередь, с одобрением отметил, что КПГ — «боевая партия, которая день ото дня становится все более национал-большевистской». В ответ на это Зиновьев, выступая на заседании Исполкома Коминтерна, публично заявил, что подобное утверждение немецких националистов представляет собой «величайший комплимент» для КПГ, поскольку доказывает, «что партия истолковывает классовую точку зрения не в цеховом смысле». На том же заседании Радек еще раз (ссылаясь на отсутствовавшего Ленина) отметил, что «сильный упор на нацию в Германии… [есть] революционный акт, подобно акценту на нации в колониях». И сразу же после этого он делает следующий шаг, констатируя, что «национал-большевизм» в Германии теперь (не так, как еще в 1920 г.) руководствуется ясным чувством того, «что спасение возможно только у коммунистов»{926}.

Разумеется, все дискуссии и завязывание контактов между коммунистами и националистами летом 1923 г. в конечном итоге не привели ни к каким результатам, поскольку обе стороны настаивали на том, что «честные патриоты» должны присоединиться к их лагерю — а не следовать за «Радеком-Собельсоном», «этим русским предводителем евреев», как писал, например, Штадтлер в «Дойче цайтунг»{927}. Подобная ожесточенная полемика, участники которой не щадили друг друга, вовсе не исключала контактов и договоренностей между ними. Во всяком случае Штадтлер и Радек в обострившейся ситуации августа — сентября 1923 г. вполне логично могли бы быть парой в тех «переговорах», которые с подозрением зафиксировал «рейхскомиссар».