Читать онлайн «Неудавшаяся империя: Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева». Страница 65

Тем самым, однако, Хрущев показал, что именно он, а не Ульбрихт, контролирует Восточную Германию. И несмотря на грубое советское давление на Запад и нарушение ядерного моратория, советские и американские танки на Фридрихштрассе продемонстрировали, что ситуация в Берлине находится под контролем двух великих держав. В ходе танкового противостояния советский руководитель сохранял полное спокойствие. 26 октября полковник ГРУ Георгий Большаков, друг Роберта Кеннеди, оказавшийся в роли связного между Кремлем и Белым домом, доложил шифровкой из Вашингтона о том, что президент США желает продолжить переговоры по германскому вопросу и найти компромисс по Западному Берлину. Хрущев приказал отвести танки от КПП «Чарли», и вскоре после этого отошли и американские танки. Однако этот разумный шаг Кеннеди подтвердил предположение Хрущева о том, что президент боится конфронтации и что американцы не начнут войну из-за Западного Берлина{562}. Ничто не могло поколебать веру советского руководителя в эффективность своего силового подхода к переговорам с Западом. В январе 1962 г. Хрущев сказал членам Президиума: «Мы должны усиливать нажим». Он сравнил свою политику балансирования на грани войны с наполненной до краев рюмкой. Достаточно следить, чтобы жидкость «через край не перелилась». Хрущев заверил своих коллег в том, что этого не произойдет. Быть может, Кеннеди еще пойдет на уступки под советским нажимом. «Так что эта игра стоит свеч»{563}. Проблема Хрущева заключалась в том, что он заигрался. Революционно-имперская парадигма, которой был привержен советский руководитель, обрекала советскую внешнюю политику на неразрешимые противоречия. С одной стороны, Советский Союз, как в 1920-е гг., поддерживал леворадикальные и революционные движения в Африке, Азии и Латинской Америке, а с другой, искал геополитического примирения с Западом. Хрущев хотел, чтобы западный «империализм» отступил на всех фронтах, включая Западный Берлин, но это было явно несбыточным желанием. Ядерные угрозы Хрущева не могли заменить собой реальные стратегические силы, которых в тот момент у СССР не было. Импульсивные шаги главы советского государства лишь усугубляли сложившуюся ситуацию. Хрущев принимал решения только на основании собственных суждений, фактически без их анализа и критического обсуждения с коллегами по Президиуму, специалистами из МИД, КГБ или Министерства обороны{564}. Хуже того, он продолжал смотреть на Кеннеди пренебрежительно, как на молодого, неопытного и слабого политика. На Президиуме ЦК Хрущев сказал, что по германскому вопросу Эйзенхауэр и Кеннеди, наверное, состоят из «одного и того же дерьма». Сахаров запомнил, как Хрущев говорил: «В 1960 году наша политика помогла Кеннеди на выборах. Но на черта нам Кеннеди, если он связан по рукам и ногам?»{565}. Казалось, ядерный шантаж избавлял Хрущева от необходимости искать более взвешенные и продуманные подходы к решению международных проблем. Тем временем развитие событий в районе Карибского моря подтолкнуло Хрущева на еще один и крайне опасный шаг. 21 мая 1962 г. он решил направить ядерные ракеты на Кубу.

Кубинский ракетный кризис в октябре — ноябре 1962 г. стал апогеем политики ядерного шантажа. Мир оказался, без преувеличения, на пороге третьей мировой войны{566}. Споры о том, почему Хрущев послал ракеты с ядерными боеголовками за тысячи километров от СССР, не прекращаются и по сей день. Некоторые историки связывают рискованную затею Хрущева с желанием сломить сопротивление Запада по вопросу о Западном Берлине{567}. Другие утверждают, что ракеты на Кубе должны были помочь СССР одним махом достичь стратегического паритета с США{568}. Некоторые историки видят причины кризиса в импульсивном характере советского лидера, который все отчаяннее искал средство преодолеть нарастающие трудности во внутренней и внешней политике. Вильям Таубман пришел к выводу, что для Хрущева «кубинские ракеты были панацеей — правда, панацеей, в конечном счете ничему не помогшей и никаких недугов не исцелившей»{569}. Была и еще одна важная причина, которую Хрущев декларировал с самого начала, — защитить Кубу от американской агрессии. Помощь Кубе была связана с верой Хрущева в неизбежную победу коммунизма, в том числе и на Острове свободы в Карибском море. Ядерный шантаж являлся не только политикой, нацеленной на получение Советским Союзом геополитических преимуществ, но и был, по убеждению Хрущева, эффективным инструментом сдерживания американского империализма, средством помочь национально-освободительному движению и в конечном счете способствовать распространению коммунизма во всем мире{570}.

Спасти Кубу стало для Хрущева вопросом престижа не только перед лицом зарубежных коммунистических лидеров, особенно тех, кто относился к нему критически. Кубинская революция оказывала громадное влияние на общественное мнение в СССР: не только высшие руководители страны, партийная и военная верхушка, но и широкие слои населения, особенно молодежь и студенты, симпатизировали Фиделю Кастро и его соратникам{571}. Чем больше надежд возлагалось в СССР на революции в странах третьего мира, тем сильнее Хрущев ощущал личную ответственность за их успешный исход. Трояновский писал в своих мемуарах, что «над Хрущевым постоянно довлело опасение, как бы США и их союзники не вынудили СССР и его друзей отступить в каком-нибудь пункте земного шара. Он не без оснований считал, что ответственность за это падет на него». Это чувство крепло на фоне критики из Пекина, где Мао Цзэдун обвинял Хрущева в потакании Западу. Историки А. А. Фурсенко и Т. Нафтали нашли свидетельства тому, что эта критика могла сыграть ключевую роль в принятии Хрущевым решения разместить ракеты на Кубе{572}.

Хрущев считал, что в скором времени администрация Кеннеди повторит попытку вторжения на Кубу. К этому выводу его подводили донесения разведок, советской и кубинской{573}. Рассекреченные архивы американского плана «Мангуста» показывают, что опасения Хрущева были не безосновательны: могущественные круги в администрации Кеннеди действительно хотели «разработать новые и нестандартные подходы, чтобы получить возможность избавиться от режима Кастро»{574}.

Искушение подправить стратегический баланс в пользу СССР было также очень велико. По свидетельству Трояновского, Хрущев хотел «хотя бы отчасти» сократить преимущество США по базам и носителям стратегического оружия. В 1962 г. США приступили к развертыванию межконтинентальных ракет «Минитмен» и «Титан», превосходивших качественно и количественно весь мизерный стратегический арсенал СССР. Реальный перевес американцев быстро увеличивался, и это могло подорвать всю хрущевскую политику ядерного давления{575}. На Совете обороны первый секретарь доказывал членам Президиума и военным, что «помимо защиты Кубы наши ракеты помогут уравнять то, что на Западе называют балансом сил». Американцы окружили нас военными базами и держат под ударом всю нашу страну. А тут «американцы сами бы испытали, что означает это положение, когда на тебя нацелены вражеские ракеты»{576}. Куба находилась глубоко внутри той зоны, которую США исторически считали сферой своих жизненных интересов. От Кубы до Флориды — рукой подать. Американские вооруженные силы безраздельно господствовали в Карибском море. Все это означало, что доставка и размещение ракет и ядерных боеголовок, а также воинского контингента и обычных вооружений на Кубу должны были осуществляться прямо под носом у американцев. Хрущев выступил в Президиуме с предложением доставить все военные грузы и войска на Кубу в глубокой тайне и лишь затем объявить об этом миру. Если у членов Президиума и Секретариата ЦК и были сомнения, то они о них промолчали. Голосование за план Хрущева было единодушным, о чем свидетельствуют подписи на протоколе решения. Военные дали плану название «Анадырь» — по названию реки и порта на Чукотке. Географическая обманка должна была помочь ввести в заблуждение западную разведку{577}.

Администрация Кеннеди не ожидала, что ее враждебные акции против Кубы подвигнут Москву на столь решительный шаг. Американские аналитики исходили из того, что ядерные ракеты никогда не размещались за пределами СССР, и не ожидали такого и в будущем. Они не знали о важном прецеденте: весной 1959 г., в разгар Берлинского кризиса, советские военные разместили в ГДР ракеты средней дальности вместе с ядерными боеголовками. В августе, когда готовилась поездка Хрущева в США, эти ракеты вернулись на советскую территорию{578}. Кстати, этот эпизод подтвердил, что Хрущев использовал ракетно-ядерное оружие не для подготовки к возможной войне, в которую он не верил, а как дополнительный силовой аргумент для принуждения противника к переговорам. После того как Эйзенхауэр пригласил Хрущева приехать в США, необходимость в подобном аргументе отпала.