Читать онлайн «Неудавшаяся империя: Советский Союз в холодной войне от Сталина до Горбачева». Страница 123

Под впечатлением от встречи в Женеве советский лидер принялся искать новые идеи и подходы, которые могли бы разорвать порочный круг американо-советского соперничества. В отличие от Брежнева, который в схожих обстоятельствах ждал инициатив с американской стороны, Горбачев решил сам пойти в «мирное наступление» и увлечь президента США темой ядерного разоружения. В канун нового, 1986 г. он встретился с советскими военными и дипломатами, принимавшими участие в переговорном процессе, и потребовал от них свежих идей и подходов к решению этой задачи. На основе их предложений Горбачев объявил о программе всеобщего и полного ядерного разоружения к 2000 г. Администрация Рейгана не придала значения этой программе, сочтя ее пропагандистской уловкой. Однако на самом деле в ней отразилась глубокая приверженность Горбачева идее ядерного разоружения. А всеобщий, демонстративно утопичный характер этой инициативы лишний раз свидетельствовал о том, что Горбачев был по природе оптимистом и верил в силу больших идей. Анатолий Черняев вспоминает, что Горбачев и его окружение считали, как и при Брежневе, что «можно снять угрозу войны, ограничившись проблематикой разоружения»{1067}.

Горбачев стал готовиться к очередному, XVII съезду КПСС, который должен был пройти в феврале — марте 1986 г., при всей своей ритуальности это мероприятие по-прежнему имело чрезвычайно важное внутриполитическое значение. Уединившись на черноморской госдаче, генсек совместно с Яковлевым и Болдиным изучал предложения, поступившие от научно-исследовательских институтов, и обсуждал проект политического доклада съезду. Руководители до Горбачева никак не могли примирить прагматичное стремление к разрядке со своим биполярным, идеологическим мировоззрением. Горбачев, однако, уже не считал мир расколотым: вместо привычной формулировки о существовании «двух лагерей» — социализма и империализма — он выдвинул идею о взаимосвязанности, взаимозависимости, целостности мира. Он вспоминал позднее, что это теоретическое новшество «оказало громадное воздействие на нашу собственную и мировую политику». В проекте доклада подчеркивалось: «Политика тотального противоборства, военной конфронтации не имеет будущего… Гонка вооружений, стремление к военному превосходству объективно не могут принести политического выигрыша никому». Делался вывод, что «задача обеспечения безопасности предстает как задача политическая и решить ее можно лишь политическими средствами»{1068}. В этом эпизоде еще раз проявилась склонность Горбачева к глобальным теоретическим новациям, причем не только применительно к внешней политике.

Когда Горбачев представил проект доклада своим коллегам по Политбюро для обсуждения, многие из них стали настаивать на включении в него старых идеологических постулатов. Борис Николаевич Пономарев, ветеран Коминтерна, более 30 лет возглавлявший международный отдел ЦК, в разговоре со своими сотрудниками сказал: «Какое "новое мышление"? У нас правильное мышление. Пусть американцы меняют свое мышление… А какие у вас претензии к нашей внешней политике: что мы космос освоили? Или что межконтинентальные ракеты создали? Вы что, против силы, с которой империализм только и будет считаться?!»{1069}. В окончательном варианте доклада на съезде Горбачев пошел на компромисс, разбавив новые подходы старым лексиконом в духе «пролетарского интернационализма». И все же, как отмечает американский исследователь Роберт Инглиш, из доклада были убраны идеологические догматы о том, что мирное сосуществование является формой классовой борьбы или что ядерная война, если она произойдет, приведет к победе социализма. От сталинской доктрины о «двух лагерях», ставшей главным послевоенным воплощением советской революционно-имперской парадигмы, не осталось и следа{1070}.

Международники в партийном аппарате и МИД, а также консультанты из научно-исследовательских институтов сочли инициативу о ядерном разоружении и доклад Горбачева на съезде КПСС поворотным моментом во внешней политике СССР. Ведущий американский эксперт Рэймонд Гартхофф, оказавшийся в эти дни в Москве, был крайне удивлен, когда его старые знакомые из МИД и Института США и Канады согласились с тем, что у США есть законные интересы и некоторые из них могут, в принципе, совпадать с советскими интересами{1071}. Сразу же после партийного съезда генсек собрал своих помощников и предупредил их о том, чтобы они не считали советские инициативы просто способом набрать пропагандистские очки. «Мы, по сути, не получили ответа на мое обращение от 15 января по ядерному вооружению. Мы предложили ему [Рейгану] реальные вещи… Нечестная игра сейчас уже невозможна. Обмануть друг друга все равно уже не удастся». В той же беседе Горбачев подчеркнул, что «новое мышление» ставит СССР перед необходимостью признать национальные интересы США и найти компромиссы с американцами и их союзниками{1072}.

Однако в Вашингтоне не верили словам Горбачева. Даже умеренные в администрации Рейгана ждали от советских властей конкретных шагов в Афганистане и прогресса с соблюдением прав человека. Эти два критерия были главными для самого президента США. По ним он судил об истинных намерениях Москвы. Американцы проигнорировали односторонний советский мораторий на подземные ядерные взрывы и объявили о новой серии ядерных испытаний. ЦРУ продолжало курс на поддержку исламистских формирований, воевавших против советских войск в Афганистане. «Война разведок» между США и СССР шла с все большим ожесточением. В марте 1986 г. два американских эсминца с провокационной целью нарушили советские территориальные воды и появились в шести милях от побережья Крыма, где как раз в это время отдыхал Горбачев. Подобные операции проходили и у берегов Ливии, союзника СССР, и завершились налетом американских самолетов на эту страну, когда американцы решили наказать Каддафи за поддержку международного терроризма{1073}. И, наконец, многие в окружении Рейгана считали, что СОИ позволит администрации убить одним ударом нескольких зайцев. Эта программа давала моральное прикрытие новым дорогостоящим программам вооружений. Она обеспечивала мощные государственные инвестиции в научно-технические исследования и в конечном счете в американскую экономику. «Ястребы» в администрации были твердо убеждены, что СОИ напугает Кремль и принудит его к отступлению по всем фронтам{1074}.

Горбачев отреагировал жесткой риторикой. Своим помощникам и спичрайтерам он сказал, что надо «основательно лягнуть американцев». На заседании Политбюро он высказался в адрес Рейгана и его команды эмоционально: «Дипломатические коррективы в отношении Соединенных Штатов Америки надо сделать. Вообще с этой бандой кашу не сварим. В мае Шеварднадзе не поедет в Вашингтон. Тем самым и встречу на высшем уровне подвешиваем»{1075}. Однако при внимательном изучении записей, сделанных на заседании Политбюро, и советских действий становится очевидным, что дальше резких слов Горбачев идти не собирался. Он не захотел платить американцам той же монетой и продолжал настаивать на сближении с Соединенными Штатами и остальным западным миром. «При всей противоречивости наших отношений реальность такова, что мы без них ничего не сделаем и они без нас ничего не сделают. Мы без Америки мир сохранить не сумеем. Это сильный наш ход: мы признаем их роль. Наш серьезный теоретический и политический анализ демонстрирует уважение к Соединенным Штатам». Горбачев сказал своим помощникам, что, даже если американцы и западноевропейцы так и будут ходить вокруг да около темы ядерного разоружения, Советскому Союзу все равно нужно двигаться вперед и продолжить «женевский процесс» в своих собственных интересах. Таким образом, концепция «нового мышления» побуждала Горбачева идти на разрядку независимо от того, что делала американская сторона и даже вопреки американским действиям. Генсек считал свой новый подход к проблемам мировой безопасности подлинной «реальной политикой», которая «сильнее всякой пропаганды»{1076}.

Однако советский руководитель не переставал с тревогой думать о программе СОИ{1077}. Горбачев знакомился с работой научно-исследовательских лабораторий и конструкторских бюро, обсуждал с ведущими учеными возможные «меры противодействия» американской программе. По просьбе Горбачева новый глава Совета министров СССР Николай Рыжков повторно рассмотрел выводы, представленные за три года до этого комиссией ученых под руководством Евгения Велихова. Комиссия рекомендовала «асимметричный ответ» СОИ, который, как считали ученые, будет стоить на порядок меньше, чем полномасштабная ответная программа{1078}. Сознавал ли генсек, что его неотвязные мысли о «звездных войнах» и коварстве Рейгана противоречат его идеалистическому оптимизму, сквозившему в его «новом мышлении» о проблемах мировой безопасности? Порой это осознание прорывалась в его разговоре в узком кругу. В конце марта 1986 г. на встрече с ближайшим окружением Горбачев стал размышлять вслух: «Может, перестать бояться СОИ? Конечно, не может быть безразличия к этой опасной программе. Но все-таки — избавиться от комплекса [боязни СОИ]. Ведь ставка делается как раз на то, что СССР боится СОИ — в моральном, экономическом, политическом, военном плане. Поэтому на нее и нажимают. Чтобы нас измотать»{1079}.