Читать онлайн «Политическая биография Сталина. Том 2». Страница 49

И такие явления не были эпизодическими или случайными. Уже одно это заставляло относиться к ним более чем критически. В данном контексте мне кажется уместным привести мнение американского автора А. Улама: «Принимая во внимание не только личность Сталина, но и природу советской политики в середине 20-х годов, не было шансов на то, что коллективное руководство страны станет постоянной чертой российского революционного режима. Как природа не терпит пустоты, так и коммунизм не терпит разделенного руководства. Власть Сталина над партией в 1926 году была уже значительно большей, чем та, которую имел когда-либо Ленин. Не было никакого реального шанса отстранить или снять его посредством нормальных процедур, т. е. путем голосования в Центральном Комитете или на съезде партии»[184].

Другой видный специалист в области истории советской России, в особенности истории большевистской партии, Б.И. Николаевский держится той точки зрения, что в середине 20-х годов имелась реальная возможность вполне легитимного устранения Сталина с поста генсека. Он ссылается на то, что, помимо открытого политического противостояния Сталина с Троцким, Зиновьевым и Каменевым у генсека отнюдь не идиллически складывались и отношения с Бухариным и Рыковым. Б. Николаевский ссылается на слова Бухарина, якобы сказанные Троцкому: «Первое качество Сталина — леность. Второе качество — непримиримая зависть к тем, кто знают и умеют больше, чем он. Он и под Ильича вел подпольные ходы»[185]. Что же касается отношений Сталина с Рыковым — преемником Ленина на посту главы советского правительства — то и они не отличались особым дружелюбием. Как свидетельствует один американский журналист, имевший беседу с Рыковым, последний выражал свое возмущение «гангстерскими» приемами партийной работы генсека[186].

На основе вышесказанного Б. Николаевский делает следующее обобщение:

«Поэтому есть много оснований считать, что если бы вопрос об организационных методах Сталина был бы поставлен перед Политбюро в его чистом виде, не связанном политическими проблемами, а самостоятельно, как вопрос о создании предварительных условий, обеспечивающих нормальное функционирование партийного коллектива, то в Политбюро не нашлось бы никого, кто пожелал бы выступить в защиту Сталина.

Из этого, конечно, не следует делать вывода, будто диктатура могла бы сохранить единство своей правящей головки на длительный период. Внутренних противоречий в стране имелось слишком много, а потому взрыв старой верхушки был неотвратим. Но этот взрыв пришел бы в какой-нибудь иной форме. Во всяком случае в 1925 г. объединение этой верхушки для устранения Сталина было бы вполне возможным и совсем не трудным. Надо было только твердо и определенно взять соответствующий курс, обособив этот организационный вопрос от всех вопросов внешней и внутренней политики»[187].

Можно соглашаться или не соглашаться с приведенными выше двумя оценками, принадлежащими перу совершенно различных авторов, но приходится признать, что в их словах есть немалая доля правды. В дальнейшем я еще буду касаться вопроса о степени вероятности так называемого легитимного варианта отстранения Сталина от должности Генерального секретаря. Здесь же мне представляется уместным затронуть лишь один аспект этой вообще чрезвычайно сложной и вместе с тем чрезвычайно интересной проблемы — какие мотивы: политические или личного свойства — могли послужить реальной основой для постановки вопроса об устранении Сталина с поста генсека. В зависимости от того, на чем мы будем делать акцент, мы получим и соответствующий результат. Можно, конечно, соединить оба эти мотива воедино, тем самым придав им дополнительную силу убедительности. Однако реальная канва политических процессов того времени протекала в иных измерениях, чем нам представляется сейчас с высоты прошедших десятилетий.

Мотивы личного соперничества, а то и просто склоки внутри партийного руководства, бесспорно, играли отнюдь не второстепенную роль и сами по себе являлись одной из главных побудительных причин, будировавших постановку вопроса об отстранении генсека с его поста. Но все-таки, мне кажется, нужно вникать в проблему глубже и видеть не одни лишь мотивы личной борьбы за власть. В конце концов власть — особенно в условиях тогдашней советской России — была не самоцелью, а лишь средством, орудием проведения в жизнь разрабатываемого генерального курса и определенных политических установок. И знакомство с материалами всех партийных форумов тех лет, а также свидетельства очевидцев, в том числе и таких, как Троцкий, однозначно приводят к выводу: все упиралось в борьбу вокруг политической линии партии. Именно эта борьба служила той динамичной силой и основой, на которой развертывалось личное противоборство различных политических фигур на тогдашнем партийном и государственном Олимпе. Признав это, мы не можем уйти от признания того факта, что борьба за личную власть являлась производной от этой первой и решающей причины.

На мой взгляд, серьезное упрощение допускают те биографы Сталина, которые все сводят только и исключительно к властолюбивым амбициям генсека. Что таковые существовали, и при этом имели весьма масштабный характер, — этого отрицать не сможет никто, не порывая с элементарными историческими фактами. Но сводить все к одному лишь этому факту или же рассматривать его в качестве решающего, доминирующего — значит ставить телегу впереди лошади. История — это, конечно, и история великих личностей. Но прежде всего она — отражение глубоких общественных процессов, в которых участвуют эти личности, и действуют эти великие личности не так, как им заблагорассудится, как захочет их левая или правая нога, а как диктуют реальные исторические обстоятельства.

Именно с учетом сказанного выше и надо подходить к оценке событий того времени и политической стратегии Сталина в тот период внутрипартийной борьбы. В конце концов сам Сталин не раз подавал в отставку со своего поста, но эти его демарши отклонялись. Отклонялись, думается, не из соображений симпатий к Сталину как личности или как политическому деятелю, а по мотивам совершенно иного плана. Я имею в виду те исторические отрезки времени, когда такие прошения об отставке вполне могли быть приняты, чем бы и решался вопрос о замене Сталина другим кандидатом, имевшим все совокупные достоинства знаменитого персонажа Гоголя. Другое дело — и об этом будет идти речь и в дальнейшем — когда заявления об отставке носили чисто демонстрационный характер и преследовали совершенно иные цели, а именно — усиление политических позиций генсека.

Так что вопрос об отставках Сталина с поста генсека многие его политические оппоненты представляют в несколько упрощенном, а потому и в неверном свете. Говоря обобщенно, в те времена стоял вопрос не только, а скорее и не столько об отставке Сталина с поста генсека, сколько вопрос о смене генерального политического курса. Именно в силу этого фундаментального факта он и обрел такое принципиально важное значение.

Несколько слов следует сказать по поводу генерального политического курса. На партийном языке он именовался генеральной линией партии. Сам этот термин, очевидно, был введен в оборот не лично Сталиным. По крайней мерей, он с середины 20-х годов повсеместно встречается в партийной печати, в речах и книгах не только сторонников генсека, но и его оппонентов. Реальное содержание генеральной линии партии — понятие весьма широкое, почти необъятное: в него можно было вместить все что угодно — в зависимости от цели тех, кто вел о ней речь. В обычном понимании под ней подразумевался курс, выработанный и одобренный последним съездом партии. Но поскольку обстановка изменялась, то и решения очередного съезда зачастую в каких-то важных моментах отрицали или ставили под вопрос установки предыдущего съезда. И это, мне думается, вполне естественно и не должно восприниматься в критическом ключе.

Однако по мере укрепления позиций Сталина в партии понятие генеральная линия обрело чуть ли не некий мистический смысл. Сталин использовал отношение к генеральной линии как главный критерий верности того или иного деятеля, да и рядового партийца и даже беспартийного, к его собственному политическому курсу. А с начала 30-х годов и к себе лично. Генеральная линия как совокупность важнейших стратегических установок партии постоянно изменялась, уточнялась и приводилась в соответствие с реальными потребностями жизни. Но как нечто мистическое и почти неуловимое, она всегда оставалась незыблемой. Не случайно в сталинские времена бытовал анекдот, в сущности прекрасно отражавший реальную картину тогдашнего бытия. В анкете, которую заполняли не только члены партии, но и беспартийные, имелся такой многозначительный и коварный вопрос: «Были ли колебания в проведении генеральной линии партии?». И на него следовал остроумный и полный сарказма ответ, — «Колебался вместе с генеральной линией партии». Отношение к генеральной линии стало своего рода оселком, на котором проверялось отношение к самому Генеральному секретарю.