Читать онлайн «Политическая биография Сталина. Том 2». Страница 166

Напрашивается небольшое замечание в связи с этим заявлением Сталина. Кто ищет корни «сговора Сталина с Гитлером» в 1939 году, мог бы не без пользы для себя обратить внимание на приведенное выше высказывание советского лидера. Оно как раз и поможет понять не только смысл и содержание его политики в начале 30-х годов, но и на исходе того же десятилетия, т. е. в конце 30-х. Советский Союз в своей политике проводил последовательную линию на отстаивание своих коренных национальных интересов. Сами же эти интересы требовали того, чтобы его политика была гибкой, а не статичной, сформулированной раз и навсегда, игнорирующей непрерывно происходящие в мире изменения.

Касаясь внешней политики гитлеровской Германии, вождь высказал точку зрения, что там происходит борьба между двумя тенденциями — первую он определил как линию на сохранение добрососедских отношений с Советской Россией и дальнейшее развитие связей с ней в «духе Локарно». Вторая линия, по его мнению, выражала наиболее агрессивные устремления германского империализма и напоминала захватническую политику кайзера. Сталин констатировал, что сторонники второй — агрессивной тенденции берут верх, и с этим необходимо считаться. Нет смысла вникать в детали, но представляется неоспоримым, что особого противоборства в фашистских правящих кругах относительно фундаментальных направлений будущей германской внешней политики просто не было. Сталин в данном случае стал жертвой не столько дезинформации, сколько собственных неосновательных расчетов на существование какого-то миролюбивого крыла в германских правящих кругах той поры. Конечно, с их стороны делались заявления миролюбивой тональности, но они имели целью усыпить бдительность вероятного противника и не раскрывать раньше времени свои карты в предстоящей серьезной борьбе, которая все более явно маячила на политическом горизонте. В дальнейшем эти, назовем их условно, иллюзии Сталина о том, что в стане гитлеровского фашизма может существовать миролюбивое крыло, рассеялись в прах. Однако они сыграли свою негативную роль в ряде практических подходов Москвы к некоторым проблемам Европы.

Еще за несколько лет до открытия съезда в качестве одного из весьма актуальных международных вопросов в повестке дня возник вопрос о возможности заключения пакта о ненападении между Москвой и Варшавой. Такое развитие событий явно встревожило германские правящие круги и Сталин в беседе с писателем Э. Людвигом выступил с исчерпывающими пояснениями. На это стоит специально обратить внимание читателя, поскольку речь идет о пактах о ненападении. В дальнейшем, в конце 30-х годов, в связи с заключением пакта о ненападении с Германией, этот вопрос превратился чуть ли не в ось, вокруг которой вращались международные проблемы. Поэтому будет уместным изложить здесь принципиальную, более раннюю позицию Сталина по вопросу о пактах о ненападении, ибо это дает возможность глубже понять его решение конца 30-х годов.

Вождь следующим образом сформулировал советскую точку зрения: «Мы всегда заявляли о нашей готовности заключить с любым государством пакт о ненападении. С рядом государств мы уже заключили эти пакты. Мы заявляли открыто о своей готовности подписать подобный пакт и с Польшей. Если мы заявляем, что мы готовы подписать пакт о ненападении с Польшей, то мы это делаем не ради фразы, а для того, чтобы действительно такой пакт подписать. Мы политики, если хотите, особого рода. Имеются политики, которые сегодня обещают или заявляют одно, а на следующий день либо забывают, либо отрицают то, о чём они заявляли, и при этом даже не краснеют. Так мы не можем поступать…

Что является с точки зрения немцев наиболее опасным из того, что может произойти? Изменение отношений к немцам, их ухудшение? Но для этого нет никаких оснований. Мы, точно так же, как и поляки, должны заявить в пакте, что не будем применять насилия, нападения для того, чтобы изменить границы Польши, СССР или нарушить их независимость. Так же, как мы даём это обещание полякам, точно так же и они дают нам такое же обещание. Без такого пункта о том, что мы не собираемся вести войны, чтобы нарушить независимость или целость границ наших государств, без подобного пункта нельзя заключать пакт. Без этого нечего и говорить о пакте. Таков максимум того, что мы можем сделать»[674].

От себя замечу, что пакты о ненападении рассматривались Советским Союзом в те годы как один из наиболее простых и наиболее эффективных способов обеспечения безопасности от внезапного нападения. И здесь не было чего-то выходящего за рамки общепринятой международной практики.

С особым удовлетворением Сталин констатировал улучшение отношений с ведущей капиталистической державой — Соединенными Штатами Америки. Установление в 1933 году официальных отношений между двумя странами имело в то время серьезнейшее значение для всей системы международных отношений. Сталин подчеркнул, что дело не только в том, что установление отношений поднимает шансы дела сохранения мира, улучшает отношения между обеими странами, укрепляет торговые связи между ними и создаёт базу для взаимного сотрудничества. Дело в том, что он кладёт веху между старым, когда Америка считалась в различных странах оплотом для всяких антисоветских тенденций, и новым, когда этот оплот добровольно снят с дороги ко взаимной выгоде обеих стран[675].

Специальное внимание в докладе было уделено оценке отношений Советского Союза с Японией. Сталин в то время, да и впоследствии, полагал, что агрессивные устремления Токио в отношении Советского Дальнего Востока являются чрезвычайно важным фактором беспокойства для Советского Союза. Опасность нападения со стороны Японии представлялась Сталину не только гипотетической, но и вполне реальной, можно даже сказать — непосредственной. Продвижение японского милитаризма в Китай, создание там марионеточного государства Маньчжоу-го, затягивание переговоров по поводу КВЖД, в сочетании с постоянными мелкими и крупными провокациями на границах с Советским Союзом, — все это делало данный регион предметом особого внимания со стороны Москвы. Сталин счел необходимым подчеркнуть готовность Советского Союза к улучшению взаимоотношений с Токио и вместе с тем отметил: «…Часть военных людей в Японии открыто проповедует в печати необходимость войны с СССР и захвата Приморья при явном одобрении другой части военных, а правительство Японии вместо того, чтобы призвать к порядку поджигателей войны, делает вид, что это его не касается. Не трудно понять, что подобные обстоятельства не могут не создавать атмосферу беспокойства и неуверенности. Конечно, мы будем и впредь настойчиво проводить политику мира и добиваться улучшения отношений с Японией, ибо мы хотим улучшения этих отношений. Но не всё здесь зависит от нас. Поэтому мы должны вместе с тем принять все меры к тому, чтобы оградить нашу страну от неожиданностей и быть готовыми к её защите от нападения»[676].

Коротко говоря, по мере осложнения обстановки в Европе и на Дальнем Востоке вопросы внешней политики Советского Союза все в большей мере выдвигались на первый план. Нельзя сказать, что до этого они находились в загоне. Но неуклонный рост экономического и оборонного потенциала СССР, зарождавшиеся признаки двух очагов военной опасности — в Европе и на Дальнем Востоке — заставили Сталина уделять внешнеполитическим проблемам неизмеримо больше времени и внимания. Собственно, именно в эти годы не на словах, а на деле шел процесс вхождения Советской России в число великих держав мира. Это, естественно, не могло не отразиться на некоторых принципиальных политико-теоретических положениях, унаследованных от классического большевизма. Здесь имеется в виду прежде всего вопрос о так называемой мировой революции. Эта химерическая идея на протяжении слишком долгого отрезка времени не просто доминировала в сознании правоверных большевиков, но и — что было особенно прискорбным — в проведении практической политики на международной арене наносила стране существенный ущерб. Разумеется, и при жизни Ленина в эту фактически абстрактную идею-миф вносились коррективы, продиктованные требованиями самой жизни. Иначе было трудно, если вообще возможно, всерьез вести речь о налаживании отношений с капиталистическими государствами. Ведь и лидеры стран капитала вполне резонно ставили вопрос: как мы можем развивать с вашей страной нормальные отношения, если вы в качестве своей цели ставите свержение установившегося у нас строя?

Можно было, конечно, успокаивать их тем, что это все имеет отношение к вопросам теории общественного развития, а не к практике межгосударственных отношений. Однако подобные доводы не выдерживали серьезной критики и вызывали лишь ироническую реакцию. Но самое главное заключалось в том, что сама концепция мировой революции оказалась тупиковой. За ней не стояли реалии жизни. Она от начала до конца базировалась скорее на благих пожеланиях, нежели на реальной общественной почве. К началу 30-х годов это становилось очевидным даже самым ортодоксальным большевикам. Но открыто признать это они не могли в силу вполне понятных причин.