Читать онлайн «Политическая биография Сталина. Том 2». Страница 129

Следует подчеркнуть, что проблемы, о которых говорилось выше, не являлись кульминацией или апогеем поистине трагических событий, последовавших позднее. Процесс коллективизации пока что только набирал свои обороты. Наиболее крутые меры маячили еще где-то на горизонте. Но и то, что имело место, вселяло не только надежды, но и глубокую тревогу. Именно этим можно объяснить тот факт, что в партии начали проявляться высказывания, смысл которых был предельно прост — не Сталин, а правая оппозиция придерживались правильного курса. Приведу выдержку из одного из писем того времени. «О правых уклонистах. В газетах пишут, что якобы были загибы во время коллективизации влево, но нужно сказать, что не кое-где, а лозунг ликвидации кулачества сам по себе является загибом влево. ЦИК (имеется в виду ЦК — Н.К.) пишет о борьбе с левым уклоном на словах лишь, а на деле проводит практику левого уклона. Правильно правые указывали на трудности. Я не сторонник старого строя, но нельзя согласиться с тем, какую проводили линию с XV партсъезда. Много погибло человеческих душ во время выселения кулаков, при 40 градусах мороза везли семьи на лошадях в Тюмень, в Тобольск. В одном городе Тобольске похоронено около 3 тыс. людей, это совершенно неповинные жертвы, это похоже на то, что когда-то Ирод издавал приказ избить младенцев до 6-месячного возраста. Пусть считают меня кулаком за то, что я не желаю пойти в колхоз, но при чем же тут дети виновны? Много пишут о самокритике, а на деле выходит так, что совсем нельзя критиковать ЦИК. Это как будто какая святыня или же императорская корона. Правы т. Бухарин, Рыков, Фрумкин и Томский, они лучше вас знают крестьянский быт и крестьянскую идеологию»[510].

Генеральный секретарь, конечно, был достаточно информирован о такого рода настроениях. Вообще тема информированности Сталина о том, что происходило в партии и стране, заслуживает внимания. Это важно не только само по себе, но и в свете того, что официальная печать нередко изображала дело так, что в самых высших эшелонах власти зачастую не знали о безобразиях, творившихся на местах. Такая позиция была весьма удобна. Но выглядела она как малоубедительная попытка переложить вину с себя на других. Сталин — и об этом свидетельствуют целые океаны донесений в его адрес по самым различным каналам — не просто в общих чертах, но досконально и в деталях был осведомлен о всем, что происходило в стране. Все перипетии процесса коллективизации, начиная с самого начала, были ему известны. Авторы комментариев к переписке Сталина с Кагановичем, касаясь данной проблемы, пишут: «Осуществление Сталиным тех или иных акций во многом зависело от информации, которая поступала к нему на рабочий стол. Информация эта, несомненно, была огромной — проекты различных решений и иных официальных документов, доклады ОГПУ — НКВД, информационные сводки по партийной линии, письма и обращения многочисленных партийно-государственных чиновников, доклады разного рода контролирующих органов, информация ТАСС, сообщения советских послов, материалы зарубежной прессы, некоторые письма рядовых граждан и многое другое. Состояние архивов, в том числе личного архива Сталина, таково, что мы не можем реконструировать в достаточной мере круг источников информации, которые действительно становились для Сталина актуальными в тот или иной период. Очевидно лишь, что Сталин не мог одинаково внимательно относиться ко всем этим материалам; многое, несомненно, оставалось непрочитанным»[511].

Поэтому смешно было бы думать, что те или иные его решения — в первую очередь ошибочные или запоздавшие — проистекали из его недостаточной информированности. Скорее можно предположить, что безбрежный поток информации, часто противоречивой, а иногда и просто лживой, вредил ему при анализе ситуации и принятии решений. Ведь порой избыток информации оказывается более худшей бедой, чем ее недостаток. Так что искать первопричины ошибочных решений Сталина необходимо отнюдь не в информации или дезинформации его со стороны партийных и государственных органов, а в чем-то другом. При этом следует сделать небольшое замечание: генсек, как правило, в своей политике, и в особенности в борьбе против оппонентов, оперировал не всей полнотой фактов. Он последовательно и целеустремленно выбирал только те из них, которыми можно было бы подтвердить обоснованность и безальтернативность его политического курса. Те же факты, что говорили не в его пользу, он попросту игнорировал. По крайней мере в своих публичных выступлениях. Это не значит, однако, что он их не принимал во внимание в своих политических расчетах.

Но подобная тактика имела и исключения. Нередко Сталин говорил со всей откровенностью, в том числе и тогда, когда речь шла об ошибках. Приведу его собственные слова: «Трудно остановить во время бешеного бега и повернуть на правильный путь людей, несущихся стремглав к пропасти… Главное дело состоит здесь в том, чтобы проявить мужество признать свои ошибки и найти в себе силы ликвидировать их в кратчайший срок. Боязнь признать свои ошибки после упоения недавними успехами, боязнь самокритики, нежелание исправить ошибки быстро и решительно — в этом главная трудность. Стоит преодолеть эту трудность, стоит отбросить прочь раздутые цифровые задания и канцелярско-бюрократический максимализм, стоит переключить свое внимание на задачи организационно-хозяйственного строительства колхозов, чтобы от ошибок не осталось и следа»[512].

Если судить о тогдашней ситуации не по выступлениям Генерального секретаря и не по рапортам, приходившим в центр, то есть все основания считать, что главным фактором, который вывел партийную верхушку, и прежде всего самого Сталина из состояния эйфории, было стремительно нараставшее недовольство широких слоев сельского населения, и прежде всего середняков, головокружительными и принудительными темпами коллективизации. Вполне естественным ответом на этот, по широким историческим меркам вполне обоснованный процесс, проходивший под диктовку центральных властей, а потому и приобретший фактически принудительный или полупринудительный характер, стали массовые крестьянские выступления. Сопротивление крестьян, которые поднимали восстания, сокращали посевы и резали скот, подтолкнули Сталина к еще более радикальным действиям. По указке Москвы местные руководители в начале 1930 года приступили к массовому насаждению колхозов. Уже на 1 марта в них числились 56% крестьянских хозяйств, а в местностях, объявленных «районами сплошной коллективизации», в колхозы согнали почти всех крестьян.

Как уже отмечалось, поведение коллективизации невероятно ускоренными темпами привело к росту массовых антиколхозных выступлений, убийствам местных руководителей, другим актам террора, открытого активного протеста против самой коллективизации. В марте 1930 года наблюдался самый бурный подъем крестьянских выступлений. Затем после знаменитой статьи Сталина он пошел на убыль, однако в целом выступления отнюдь не прекратились и продолжались до конца 1930 года. «Таким образом, — пишут авторы комментариев к переписке Сталина с Кагановичем, — в общей сложности в 1930 г. в массовых выступлениях в деревне принимали участие, видимо, более 3 млн. человек. Удержать ситуацию под контролем правительству удалось только при помощи террора. Сотни тысяч крестьян были отправлены в лагеря и трудовые поселения в Сибири и на Севере. По некоторым данным, в 1930 году было приговорено к расстрелу только по делам, которые расследовало ОГПУ, 20201 человек»[513].

Приведя эти цифры, я хочу призвать читателя относиться к ним не с безоглядным доверием, а вдумчиво и критично. Дело в том, что статистика — в спорах и дискуссиях по вопросам нашей истории, особенно периода правления Сталина, это — не столько инструмент воссоздания истинной картины того, что имело место в действительности, а мощное оружие идейно-политической борьбы. Его активно и весьма изощренно используют рьяные критики Сталина и противники социализма. Для них первостепенное значение имеет отнюдь не сам факт достоверности и исторической подлинности той или иной цифры. Цифры и факты (реальные или преувеличенные во много раз) призваны прежде всего подкрепить и аргументировать заранее выбранную позицию. Наши либерально-демократические авторы стали искусными специалистами по подбору и просеиванию через сито псевдообъективности фактов и цифр из истории нашей страны советского, и в особенности сталинского периода.

Этой своей ремаркой я не хочу сказать, что все приводимые ими цифры и факты искажены или преувеличены. В еще меньшей мере я склонен к тому, чтобы замалчивать, а тем более отрицать масштабы репрессий, сопровождавших процесс коллективизации. Не расположен я и к тому, чтобы каким-либо образом снять с главного виновника огромного числа человеческих трагедий — Сталина — ответственность за его деяния. Речь идет лишь о том, чтобы попытаться хотя бы в самых общих чертах нарисовать подлинную, а не однобокую картину всего происшедшего, воздав должное как положительным, так и отрицательным сторонам стратегического курса на коллективизацию сельского хозяйства.