Читать онлайн «Политическая биография Сталина. Том 2». Страница 121

Те, кто занимался планированием, ставили своей задачей применить к развитию сельского хозяйства два основных принципа индустриализации и модернизации. Совхозы были задуманы как механизированные зернофабрики. Крестьянские массы предстояло организовать в колхозы по аналогичной модели. Но нелепые надежды на то, что удастся обеспечить достаточное количество тракторов и другой техники для осуществления этих проектов, потерпели крах. У партии никогда не было твердых позиций в деревне. Ни руководители, принимающие решения в Москве, ни армия рядовых членов партии и их последователей, которые отправились в деревню, чтобы претворить эти решения в жизнь, не имели представления о том, что такое крестьянское мышление, не питали ни малейшего сочувствия к тем древним традициям и предрассудкам, которые лежали в основе крестьянского сопротивления. Взаимное непонимание было полным. Крестьяне видели в московских эмиссарах захватчиков, которые прибыли к ним не только для того, чтобы уничтожить тот образ жизни, которым они дорожили, но и для того, чтобы восстановить те рабские условия жизни, от которых их освободила первая стадия революции. Сила была на стороне властей, и она применялась жестоко и безжалостно. Крестьянин — и не только кулак — стал жертвой почти неприкрытой агрессии. То, что планировалось как великое достижение, обернулось величайшей трагедией, которая запятнала историю Советов. Тех, кто трудился на земле, коллективизировали. Но советскому сельскому хозяйству понадобилось много лет, чтобы оправиться от ужасов, сопровождавших коллективизацию. Только в самом конце 30-х годов удалось поднять производство зерна до уровня, достигнутого до начала форсированной коллективизации, а потери в поголовье скота упорно напоминали о себе гораздо дольше»[474].

Приведенная цитата в целом дает достаточно нелестную обобщенную оценку всему процессу коллективизации. Однако стоит обратить внимание на то, что у Э. Карра недвусмысленно проскальзывает мысль о том, что существовавшая накануне коллективизации система сельского хозяйства явно не отвечала потребностям экономического развития страны. Иными словами, если вещи называть своими именами, то эта система с каждым годом становилась все в большей степени тормозом на пути общей реконструкции всего народного хозяйства Советского Союза. Можно по-разному оценивать как Сталина, так и его политику в целом, но нельзя голословно отрицать простого и очевидного факта — дальнейший экономический прогресс не мог быть осуществлен без коренной реконструкции всей системы сельского хозяйства.

Именно эту истину фактически отрицали и ставили под вопрос некоторые советские историки в период перестройки, обрушившие подлинную лавину нападок на Сталина вообще и на его политику в конце 20-х — начале 30-х годов. Характерным образчиком такой заушательской, однобокой критики явилась целая серия статей, опубликованных в «Правде» в 1988 — 1989 годах. В них, в частности, подвергались рассмотрению проблемы индустриализации и коллективизации и выносились безапелляционные вердикты. Вот что говорилось в одной из статей: «Сталин и его соратники отвергли ленинскую идею политических реформ, совершенствования партийно-государственного руководства, демократизации общества. Им была чужда сама мысль о превращении крестьянства в равноправного партнера рабочего класса в деле строительства социализма. Вынужденным, временным злом считалась ставка на хозрасчет в промышленности, на развертывание товарно-денежных отношений.

Иначе говоря, курс «великого перелома» явился прямым выражением сталинской линии на разрешение внутренних противоречий социально-экономического развития главным образом волевыми, административными методами. Не считаясь ни с чем — ни с объективными экономическими законами, ни с идейными и моральными принципами»[475].

Авторы подобных категорических выводов, конечно, правы в том, что Сталин широко использовал методы принуждения и репрессии в осуществлении своих экономических задач. Однако сводить все дело исключительно к этим методам, отрывать методы от целей — неправомерно. Широко применялись и экономические рычаги, разумеется, не в тех масштабах и не с тем размахом, которые были бы возможны в условиях НЭПа. Также не следует упускать из виду главное — перед страной стояла суровая альтернатива: или медленным путем постепенно двигаться по пути индустриализации и кооперации, на что ушли бы не годы, а многие десятилетия, или же форсировать развитие. А само форсированное развитие в тогдашних условиях было едва ли мыслимо без жестких административных мер. Иначе говоря, лимит времени играл роль одного из важнейших факторов, определявших как темпы, так и методы преобразований.

Броской, рассчитанной на совершенно легковерных читателей, представляется и утверждение, принадлежащее одному из пропагандистских прорабов перестройки О. Лацису. Глубинные, поистине тектонические процессы социально-экономических перемен, связанных с именем Сталина, он сводит исключительно к борьбе за власть. Он безапелляционно заявляет: «Его (т. е. Сталина — Н.К.) главной заботой был захват власти, а индустриализация и коллективизация — лишь картами в игре. Карты можно было менять по мере надобности, когда соперников в борьбе за власть не стало»[476].

Не вижу необходимости опровергать категорический постулат О. Лациса. Его опровержение заложено в нем самом. Мне он представляется не только неубедительным, но и до крайности примитивным. Подобными приемами невозможно не только объяснить саму личность Сталина как политика, но — что более важно — хотя бы в самых общих чертах разобраться в сложностях нашего исторического прошлого.

Возвращаясь к основной линии нашего изложения, надо подчеркнуть, что коренная реконструкция народного хозяйства диктовалась не какими-то субъективными пожеланиями, а тем более личным желанием вождя, а объективными потребностями самой жизни. 82,1% населения проживало в деревне. Мелкое крестьянское хозяйство опиралось на примитивную технику: только 15,2 процента крестьянских хозяйств имело усовершенствованный конный инвентарь. В 1927 году в крестьянских хозяйствах РСФСР, Украины, Белоруссии и Закавказской федерации использовалось 11,6 миллиона плугов и 5,2 миллиона сох. Ручной труд был основой хозяйства, что предопределяло низкий уровень сельскохозяйственного производства[477]. В 1927 году в СССР насчитывалось 33,4 процента хозяйств, не имевших рабочего скота; более трети крестьян вынуждены были на кабальных условиях арендовать у кулака скот и орудия производства. Социальный состав деревни в 1925–1927 гг. являл собой следующую картину: бедняки — 22,1%; середняки — 62,7%; кулаки — 3,9%. Около 6% хозяйств имели по три-четыре и более рабочих лошади. Наиболее богатая часть их (3%) обладала 15–20% общей массы средств производства, имевшихся на селе, 30–31% сельскохозяйственных машин[478].

При быстрых темпах развития крупной социалистической промышленности и росте городов сельское хозяйство — жизненно важная отрасль народного хозяйства — сильно отставало. Если в целом валовая продукция сельского хозяйства превысила довоенную, то валовая продукция основной его отрасли — зерновой — составляла в 1926/27 хозяйственном году лишь 95 процентов от валовой продукции 1913 года, а товарная часть (внедеревенская) зернового хозяйства — 13,3 процента против 26 процентов в довоенное время. Подобное сокращение производства товарного хлеба объяснялось тем, что в результате Октябрьской революции в деревне были ликвидированы крупные помещичьи хозяйства и значительно сокращены кулацкие хозяйства, дававшие до войны наибольшее количество товарного хлеба. Помещичьи хозяйства вывозили на рынок 22 процента зерна, или 281,6 миллиона пудов. Кулаки давали на рынок 50 процентов всего товарного хлеба, или 650 миллионов пудов. Кулацкие хозяйства сократили в 1927 году по сравнению с довоенным временем общее производство зерна больше чем в три раза. Главными производителями хлеба после победы революции стали мелкие середняцкие и бедняцкие крестьянские хозяйства. В 1927 году их было около 24 миллионов, в то время как до первой мировой войны — примерно 17 миллионов. Середняки и бедняки являлись основными владельцами хлеба, производили его больше, чем до войны (4 миллиарда пудов вместо 2,5 миллиарда пудов), но товарного хлеба давали только 11 процентов общей его продукции.

Совхозы и колхозы по производству зерна занимали незначительное место. Они производили всего 80 миллионов пудов зерна и давали лишь 6 процентов всего товарного хлеба. Зерновое хозяйство при таком его состоянии не могло удовлетворить потребность страны в хлебе, которая увеличивалась в связи с ростом городского населения[479].