Читать онлайн «Жестокий континент. Европа после Второй мировой войны». Страница 60

Эта операция должна была искоренить всех оставшихся украиноговорящих граждан – мужчин, женщин и детей, – затронув даже смешанные польско-украинские семьи. Людям давали несколько часов на сборы, а затем увозили в транзитные центры для регистрации. Оттуда их должны были переправлять в различные населенные пункты на западе и севере страны, бывших когда-то немецкими территориями, а теперь ставших частью Польши. Теоретически члены семьи должны были ехать вместе, но на практике каждому депортируемому был присвоен номер, и их увозили вместе с теми, кто зарегистрировался в одно и то же время. Таким образом, членов одной семьи, зарегистрировавшихся отдельно, часто отправляли в города и деревни, находившиеся на большом расстоянии друг от друга, если только им не удавалось уговорить (или подкупить) чиновников и остаться вместе. Подразумевалось, что семьям разрешается брать с собой одежду и ценные вещи и даже какое-то количество домашних животных, чтобы обеспечивать себя на новом месте. В реальности им редко давали достаточно времени, чтобы как следует собраться, и часто принуждали оставлять хорошие вещи, а потом их растаскивали соседи-поляки. Многие также отмечали, что во время путешествия их грабили бессовестные охранники или банды местных жителей.

Война сделала практику переселения обыденной, к 1947 г. перемещение украинцев шло уже более двух лет. И это было не такое значительное событие по сравнению с полномасштабным изгнанием с континента немцев. Но об этом в следующей главе. Польские власти хотели не просто выселить эту этническую группу, но и заставить ее отказаться от всех притязаний на отдельную национальность, вынудить поменять речь, манеру одеваться, способы отправления религиозных обрядов и получения образования. Власти уже не собирались позволять им оставаться украинцами или лемками. «Потому что они хотели, чтобы мы все стали поляками».

Из современных интервью с говорящими на украинском языке поляками становится ясно, сколь мучительным был этот процесс. Для Анны Климаш и Розалии Найдух – лемок, депортированных из деревни Беднарки в Галиции, – самой тягостной оказалась сама ссылка и особенно поведение соседей-поляков. Не собираясь ни поддерживать, ни помогать им, местные поляки, казалось, радовались, избавляясь от них, и с воодушевлением грабили их дома даже еще до того, как они их покинули. Селяне, которые отказывались впускать мародеров в свои дома, подвергались избиениям; другим приходилось стоять рядом и наблюдать, как на их глазах обчищают дома. У некоторых ссыльных воровали даже вещи из телег, пока те их нагружали, со словами: «Да не бери ты и то, и это. Тебе это больше не понадобится…»

Для других самым тяжелым временем был период неизвестности, наступивший после отъезда, когда они ожидали в убогих пересыльных лагерях распределения на новое место жительства. Этот период мог длиться от нескольких дней до нескольких недель. Ольга Жданович, украинка из Грязева в Галиции, в течение трех недель спала под открытым небом в пересыльном лагере в Тростянице. Селяне из Беднарки провели в лагере в Загоржани две недели – тоже без крыши над головой и только с тем небольшим запасом еды, который они взяли с собой. Розалия Найдух дошла до того, что воровала корм для скота у местных крестьян, чтобы кормить свою скотину. Анна Шевчук и Миколай Сокач вспоминают, как спали под своими телегами рядом со скотиной – единственное место, спасавшее от непогоды. На протяжении этого времени всех депортированных допрашивали польские чиновники, давая понять, что сама их этническая принадлежность делает их потенциальными террористами УПА.

Именно в пересыльных лагерях арестовывали тех, кого больше всего подозревали в участии в партизанском движении. Для этих людей стресс от переезда теперь становился кошмаром. Их отправляли в тюрьмы и лагеря для интернированных лиц, из которых самой дурной славой пользовался лагерь в Яворзно – бывший нацистский лагерь, доставшийся в наследство польским властям. Здесь их избивали, грабили и принуждали жить в режиме недоедания, отсутствия санитарии и медицинской помощи. Одним из комендантов лагеря был печально известный Соломон Морель, переведенный сюда после руководства лагерем для немцев в Згоде (см. главу 12). Как и в Згоде, заключенных здесь пытали садисты-охранники, подвешивая их к трубам, пронзая булавками, насильно вливая в них различные жидкости и избивая металлическими прутьями, электрическими проводами, прикладами винтовок и разными другими предметами. В украинском лагере Яворзно 161 узник умер непосредственно от плохого питания, пятеро – от тифа и две женщины совершили самоубийство.

Тем временем для большинства украинцев следующим этапом стала поездка к новому месту жительства. Друзей и знакомых разделяли и грузили в поезда вместе со скотом – по четыре семьи с домашними животными в каждом товарном вагоне – и перевозили в бывшие провинции Германии – Восточную Пруссию, Померанию и Силезию на другом конце Польши. Но это путешествие ничто по сравнению с ужасами и испытаниями тех, кто оказался в Яворзно. Эта поездка могла занимать до двух недель, в течение которых депортированные зарастали грязью и вшами.

Несмотря на неизвестность и дискомфорт путешествия, оно иногда было не таким неприятным, как появление в незнакомой местности. Каждая семья получала место назначения и по приезде должна была явиться в местное государственное бюро репатриации. Ей должны были выделить дом для жилья. Иногда, правда, она выигрывала его в лотерею. Брошенные бывшими хозяевами-немцами, дома стояли обставленные мебелью – идея состояла в том, что мебель, которую перемещенные украинцы и лемки оставляли на прежнем месте, должна была заменить мебель в их новых домах. Однако в реальности все, что представляло собой хоть какую-то ценность или полезность, давно уже было разграблено или конфисковано коррумпированными чиновниками. К 1947 г. все самые лучшие дома уже заняли переселенные поляки, оставались лишь бесхозные здания, опустошенные квартиры или разрушенные фермы с безнадежно бедной почвой. Семьи, которые приехали сюда, часто бросали эти места и бродили по окрестностям в поисках чего-то лучшего.

Обычно прием, им оказанный, был далек от теплого. Так как цель изъятия людей из их общин состояла в том, чтобы рассеять их, семьи из одной и той же деревни не могли оказаться в одном районе. И действительно, часто только некоторым семьям разрешалось остаться вместе, разросшиеся же семьи разделяли так же, как и всю общину. Поэтому в большинстве случаев семьи оказывались в полной изоляции, не имея поддержки со стороны своей общины. Хуже того, их окружали враждебно настроенные люди, активно презиравшие их. Многих поляков, депортированных из Волыни и других районов Советской Украины, тоже переселили в эти края. Пережив жестокую гражданскую войну на родине, поляки не желали видеть своими соседями украинцев. Некоторые украинцы, депортированные во время операции «Висла», рассказывают о том, как в городах, куда они переехали, их избивали поляки, иных поляки просто избегали. Словом, практически все столкнулись с трудностями при поисках работы или завязывании дружеских отношений.

Антиукраинские предрассудки бытовали везде. Миколай Сокач вспоминает, как его арестовали и избили солдаты милиционной армии, убежденные в том, что он боец УПА. У него не было иного выбора, кроме как смириться с таким положением дел, по его словам, «лемки часто подвергались избиениям». Те, кто побывал в Яворзно, вспоминают, как местные жители швыряли в них камни и плевались, потому что они якобы несли ответственность за убийство генерала Сверчевски. Теодор Шевчук вспоминает, как поляк-землевладелец, на которого он работал, говорил: «Я не буду платить этим проклятым украинцам! Они могут работать за еду». И таких примеров множество.

Там, где украинцы и лемки все же случайно встречали своих соплеменников, возможности для взаимопомощи или общения были редки. Официальная паранойя в отношении УПА породила правила, запрещающие людям, говорящим на украинском языке, собираться группами более нескольких человек. Всякого, кто говорил на украинском языке с кем-то еще, автоматически начинали подозревать в заговоре. Православная и униатская церкви были также запрещены, что вынуждало украинцев молиться на иностранном языке в католических церквах или не молиться совсем.

Так как цель операции «Висла» состояла в том, чтобы ассимилировать украинцев в польском национальном государстве, дети становились центром внимания властей. Их вынуждали говорить по-польски в школе, запретили изучение украинской литературы. Мальчиков и девочек, застигнутых за беседой на украинском языке, сурово отчитывали, порой и наказывали. Им навязывали обязательные уроки католической веры, равно как и обычное сталинско-коммунистическое воспитание, как часть образования каждого ребенка. Малейшая индивидуальность, противоречащая официальной польской индивидуальности, была под запретом.