Читать онлайн «Постижение России; Опыт историософского анализа». Страница 240

Еще Г.П. Федотов в качестве характерологической черты русской интеллигенции выделял ее национальную и историческую беспочвенность. "Русская интеллигенция есть группа, движение и традиция, объединяемые идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей"1. И это странное сочетание идейности с беспочвенностью этой идейности, ее вненациональностью только усилилось за XX столетие, в его конце завершившись полной национальной аномией и анонимностью мыслящего слоя нации. В этом смысле национальная аномия и анонимность властных элит в России - это продолжение и выражение во власти национальной аномии и анонимности большей части российской интеллигенции, которая окончательно запуталась во всех идейных "измах" ХХ столетия, на этой основе основательно запутав и страну, и нацию. Вненациональность отечественной интеллигенции, пожалуй, единственный случай в мировой истории, когда та часть общества, которая, казалось бы, самим своим местом в социальной структуре общества и общественно-экономическом разделении труда призвана выражать и воплощать самые сакраментальные черты национальных начал собственной истории, если не предает, то остается безучастна к судьбам этих начал и, следовательно, к судьбам собственной нации и истории.

Знаменитая всемирная отзывчивость русской интеллигенции, любовь к дальнему и горнему обернулась безразличием к ближнему и земному, патологией неотзывчивости к болям собственного народа. И это оказалась не только интеллектуальная, но и нравственная позиция, потянувшая за собой целую серию обвалов во всех исторически сложившихся, а потому и исторически обусловленных акцентах в понимании всей системы ценностей, идеалов и смыслов исторического и персоналистического бытия в России. В этой связи уместно напомнить об одной и весьма примечательной особенности истинно российской интеллигенции. В основах ее отношений со своим собственным народом всегда стояла не только идея служения Великой России, но и совесть, которая, думается, только потому и лежала в основании отношений к собственному народу, что определялась в этом идеей служения Великой России. Сейчас от этих отношений, похоже, ничего не осталось, за ними почти ничего не стоит - нет ни идей, ни совести, нет и любви.

Бесконтрольной аналитической ревизии и обусловленной ею нравственной эрозии подверглась вся национальная иерархия ценностей, во всех ключевых и принципиальных ее моментах, начиная от прямого предательства идеалов социальной справедливости - предательства социально наименее защищенных слоев населения, то есть, по сути, всего народа, ситуация немыслимая в истинных традициях русско-российской интеллигенции, и кончая извращением конечных социальных и политических смыслов государственного служения России, вплоть до смыва всех базовых ценностей национальной идентичности и только за то, что они являются национальными. Все национальное, собственно, русско-российское в России, без особых на то оснований, было признано определенным и весьма влиятельным слоем интеллигенции или просто получившим такое влияние - синонимом исторически неполноценного, ущербным по всем основным параметрам и направлениям человеческого бытия.

В итоге дошло до самого трагического: на идейной накатной волне вненациональности элитные слои интеллигенции дошли до национальной аномии, до полного пренебрежения национальной, исторической и цивилизационной сущностью России. Антишовинистический порыв был доведен до забвения чувства собственного национального достоинства, элементарной национальной гордости, до попыток преодоления самих ценностей национальной идентичности. В этой связи после всего, что произошло с Россией за ХХ столетие именно как с Россией, продолжать делать вид, что ценности национальной идентичности не имеют никакого значения, по меньшей мере наивно, а по существу уже просто преступно. Они имеют значение и тем больше, чем больше отвечают за идентичность и страны, и нации, их истории и цивилизации. Отказ от основ национальной определенности в этих вопросах дорого обошелся России и продолжает наносить ей невосполнимые потери, в частности, не позволяет адекватно осознать саму себя, сконцентрироваться на самой себе, на проблемах собственного бытия и развития как России. Ведь все это живет лишь в той стране и в тех людях, которые живут ценностями национальной идентичности, а не их преодолением в истории и, следовательно, самой истории. Все историческое в истории, включая сюда и модернизационные процессы, плодотворно лишь в той мере, в какой питается ценностями идентичности, а не их разрушением.

Национальная аномия российской интеллигенции, граничащая с национальной невменяемостью, многое объясняет в том, почему на одном из самых ответственных периодов своей истории ХХ столетия, Россия оказалась не способна предложить лидера общенационального масштаба. Понятно, что для этого необходимо сформулировать систему общенациональных идей, не безразличных идее нации, отражающих самые насущные потребности национального бытия и, главное, идентичных этому бытию как национальному, его архетипическим основаниям и особенностям. Но если ставится задача как раз противоположного порядка - преодолеть основы всякого бытия в истории как национального, все базовые ценности национальной идентичности и через это преодоление вломиться в локальность иной цивилизации, то в таком обществе и при таком режиме исторического развития просто отсутствует сама потребность в лидере общенационального масштаба, отстаивающего ценности идентичности и цивилизационно идентичного бытия и развития в истории.

Востребованными оказываются лидеры как раз другого свойства, не созидания, а разрушения России. И это отношение между спросом и предложением в истории не изменится до тех пор, пока не изменится характер развития страны и нации, пока они не примут национально центрированный характер, пока их развитие не станет саморазвитием на основе ценностей цивилизационной, исторической и национальной идентичности, пока, наконец, не будет преодолен цивилизационный раскол России на национальную и вненациональную Россию. До тех пор в России будет, если не все, то почти все возможно, за исключением возможности появления адекватной России властной и духовной элиты и из ее рядов подлинно национальных лидеров, по своему масштабу соотносимых с масштабами Великой России, адекватных ее цивилизационной сущности.

Ответ, который должна будет дать современная Россия на вызов неидентичности ее элитных групп национальной и исторической сущности России, не так прост, как может показаться на первый взгляд. Ибо эта неидентичность имеет корни глубокого исторического залегания, уходящие никак не меньше, как к петровской модернизации России. Пройдя по грани, отделяющей цивилизационную модернизацию России от цивилизационного переворота, петровские реформы цивилизационно раскололи элитные слои русского общества, оторвав их существенную часть от остальной массы населения не просто классово, но и цивилизационно. Спор между западниками и славянофилами в России ХIХ столетия был не случайным эпизодом в ее истории, став отражением давно тлеющей болезни в базовых структурах национальной, исторической и цивилизационной идентичности России, взорвавшей ее в 1917-м и вновь в 1991 году. Ленинская мысль о двух культурах в одной русской была не так уж и далека от истины. Другое дело, что различия между ними носили не только классовый, но и цивилизационный характер.

Начиная с Петра I, господствующий класс жил во многом иной культурой, чем вся остальная Россия. Это различие стало не просто классовым, оно приняло цивилизационный масштаб и специфику. Классовое различие было дополнено и усилено цивилизационным между теми, кто управляет страной и нацией, и теми, кем управляют. Его, разумеется, не стоит преувеличивать и, тем более, абсолютизировать, но оно было, и понадобилось время, и немалое, для того, чтобы это различие сгладить. При этом "сблизив с Западом высшее сословие и отделив от него низшее, петровская реформа тем самым увеличила недоверие этого последнего ко всему тому, что шло к нам от Европы"1, увеличила недоверие и к самому высшему сословию, заметно обострив отношение к нему. Оно начало строится не только по логике классовой, но и цивилизационной несовместимости.

Дело в том, что европеизация России шла во многом за счет низшего сословия, оттесняя его от этих процессов, нередко даже за счет его архаизации. Так в условиях России классовые различия были тесно переплетены и усилены цивилизационными, отложившими отпечаток не только на природу межклассовых противоречий, но через них и на всю историю России. Она стала носителем вируса слома основ собственной идентичности в истории.

Способы их слома, то, что еще Н.Я. Данилевский называл "европейничанием", были различными. Это и искажение на иностранный лад всех внешних форм бытия, которое, начавшись с внешности, не могло не проникнуть в самый внутренний строй мысли и понятий; это и стремление переносить чужеземные учреждения на русскую национальную почву, полагая, что все хорошее на Западе непременно будет таковым и в России; это и преувеличенные до идеализации представления о преимуществах всех западных форм общественной жизни и исторического развития; это, наконец, и попытка с европейской точки зрения и только с нее смотреть и оценивать все явления и процессы общественной жизни России. Нетрудно заметить, в какой мере и до какой степени точности архетипы европейничания в истории России стали воспроизводиться современной Россией. И мера, и степень точности не должны удивлять - сохранился субъект-носитель этих архетипов, вненациональная Россия, источники формирования которой восходят как раз к петровской модернизации России.