Читать онлайн «Постижение России; Опыт историософского анализа». Страница 129

Именно потому, что Запад с доверием и уважением относится к собственным нациям, к здравому смыслу и опыту рядовых людей, именно поэтому он ориентируется на саморазвитие собственных архетипических основ истории. В то время как современное русское западничество, лишенное оплодотворяющих связей с национальной почвой, более того, считая, что она изначально пребывает во зле и исторически порочна, тяготеет к "осчастливливанию" "сверху" - всегда прогрессивно мыслящим интеллектуальным авангардом и "со стороны" - посредством заемных, не выстраданных собственной национальной культурой и историей идей, реализация которых и таким авангардом в ментальных условиях колоссальной отчужденности и даже враждебности по отношению к национальным устоям собственной истории, неизбежно завершается колоссальным насилием над нацией и ее историей.

Недоверие к собственной нации, к архетипическим основам собственной истории, потенциалу развития, рождаемого их саморазвитием, саморазвитием творчества массы простых людей, рождает тягу не к своему, родному, а заемному, чужому, к "великим идеям" и глобальным проектам преобразования России. Отсюда и тяга к экспериментированию в истории, на живых людях, тяга к скачкам в развитии и революционным преобразованиям. Она оттуда, из дремучего неуважения к собственной нации и презрения к ней. Всем этим современное эпигонствующее западничество отличается от самого и истинного Запада. Всем этим в итоге Август 1991-го оказывается ближе к Октябрю 1917-го, чем к вожделенному Западу. Вот почему между ними так много общего, ибо общими оказываются духовные архетипы отношения к собственной нации, ее истории и историческим судьбам.

Так, Октябрь начал с идеи мировой пролетарской революции, превращения России в "спусковой крючок" всемирных революционных преобразований, в троцкистской интерпретации "в костер для разжигания пожара мировой революции". Россия должна была стать средством для достижения неких более высоких целей и смыслов истории, которые заведомо находились за пределами ее национальной истории. Россию центрировали на всемирность исторических изменений, на то, чтобы стать частью этих изменений, но никак не их высшей целью, во всяком случае, не ближайшей, а той, которая теряется в светлом будущем всего человечества. Этому вполне соответствует то полное недоверие к России, ее способности к самостоятельному историческому творчеству, которое было выражено на первых порах пролетарской революции. Предполагалось, что Россия самостоятельно, без помощи со стороны Запада, без победы революции на Западе не в состоянии приступить к историческому творчеству - к строительству основ нового социального и экономического порядка, основ новой цивилизации.

Все это с пугающей точностью повторилось в Августе 1991-го. По существу, те же самые представления о том, что интересы демократии и "вхождения в цивилизацию", общечеловеческие ценности выше интересов России, национальных интересов русской и союзных ей наций. И если последние противоречат первым, то ими можно и даже должно пожертвовать ради более высоких целей и смыслов, вновь находящихся где-то за пределами России, обретающихся либо в пространстве иных цивилизаций и культур, либо в пространстве идеалов всеобщего. Вновь тяга к тому, чтобы в идеалах всеобщего растворить реальность русско-российских исторических идеалов, идеалы Святой Руси и Великой России. Вновь стремление к тому, чтобы подчинить себя достижению радикально инаковых целей и смыслов в истории, не лежащих в плоскости саморазвития собственного потенциала истории, а тех, которые центрированы на достижение эффекта всемирности, а потому вновь, если что-то и решать в своей собственной истории, то непременно с мировым замахом, с претензией на всемирность и, следовательно, не иначе, как только посредством принесения себя в своеобразную искупительную жертву превращения России в средство, а не в самоцель исторического развития.

И самое поразительное, Август 1991-го, как и Октябрь 1917-го, вновь обнаруживает уже знакомое недоверие к потенциалу собственной истории, к самой способности к самостоятельному историческому творчеству. На этот раз оно нашло иное выражение - в попытке поставить ход реформ в современной России в полную зависимость от инвестиций с Запада. Бесспорно, инвестиции хорошая вещь, но все-таки не до такой же степени, не до полного же забвения национальных интересов, в конце концов, просто здравого смысла, в частности, и в том его измерении, которое не позволяет в принципе строить системные реформы в расчете исключительно на благоприятный инвестиционный климат и, тем более, в такой стране, как Россия. И дело не только в географии, в резко континентальном климате России, который уже сам по себе необычайно удорожает экономические издержки любого инвестиционного проекта в России1. Дело еще и в геополитике - до тех пор, пока Россия остается Россией, никто не будет создавать в ней конкурентную экономическую среду, задействовать в ней факторы развития, способные поставить ее вне конкуренции, вывести на магистраль экономического прогресса.

И еще раз об идеологии пораженчества собственной страны и нации в собственной и мировой истории. Август удивительным образом повторил Октябрь: если Октябрь приветствовал поражение России в I Мировой войне, то Август истово искал и приветствовал поражение в холодной. И это закономерно. Ведь основной враг - внутренний, он находится внутри страны, а не вне ее, и при этом неважно, что это может быть собственное государство, тот или иной класс или социальная группа, та или иная партия или общественное движение, собственная история или тот или иной период ее развития, та или иная политическая доктрина или совокупность идей... Главное, довести отношение ко всему этому до пределов разумного и даже перейти эти пределы, дойти до признания всего этого в качестве далее неисправимой реальности и прежде всего постольку, поскольку она русско-российская, отмечена национальной сущностью и спецификой.

Именно отстраненное восприятие ее не как своей реальности, а как чужой, да еще в качестве извращенной и неполноценной всякий раз провоцирует на отношение к ней как к враждебной, на саму идеологию национального пораженчества и предательства всего, что отмечено национальной сущностью и спецификой в истории, в пределе - самой истории. В этом суть логики поведения вненационального субъекта в истории и той идеологии, которая постоянно подпитывает цивилизационный раскол субъектной базы России на национальную и вненациональную Россию.

Есть еще один идейно-теоретический источник идеологии национального пораженчества и предательства в России - хронический утопизм историософской национальной мысли, преданность идеалам и теориям, а не самой исторической действительности, тяга к историческим скачкам в "светлое будущее", а не к каждодневной и кропотливой работе, высокомерное презрение к вековому историческому опыту, легкость перечеркивания итогов предшествующего исторического развития. Сказанное многое объясняет в поведении раннего Октября в таком вопросе, как территориальная целостность России, который по-особому был актуализирован в период Брестского мира. Для Октября в этом вопросе не было проблем, территориальная целостность России вообще не признавалась за проблему, поскольку скоро ожидаемая мировая пролетарская революция должна была вообще снять проблему национально-государственного суверенитета, растворить ее во всеобщем человеческом братстве.

Это поражает, но ведь точно так же Август 1991-го все проблемы национально-государственного суверенитета стал расценивать как отзвук "старого конфронтационного мышления", не видящего реалий нового мирового порядка, основанного на принципах добрососедства и сотрудничества, того единого цивилизационного пространства единой цивилизации, в которую должна войти и Россия, пусть даже и с потерей основ собственной цивилизационной идентичности, с разрушением основ собственной цивилизационной локальности, самих геополитических границ этой локальности. Все это нельзя квалифицировать иначе, как только в качестве отрыва от реальности и при этом в явно болезненном масштабе.

Характерно и другое совпадение. Октябрь и Август в равной мере использовали разрушение основ государства российского в качестве необходимого условия для прихода к власти. И в этом процессе особая роль отводилась региональному национализму. Правда, союз с региональным национализмом, стремление использовать его потенциал разрушения оказался выше и дороже самой цели захвата власти, так как был сопряжен с развалом не просто государства в России, а уже самой России как евразийского союза наций в рамках локальности русско-российской цивилизации. Это уже был развал цивилизационных устоев бытия России в истории.