Читать онлайн «Кровавые земли: Европа между Гитлером и Сталиным». Страница 103

Таким образом, 1949 год принес в Польшу определенный сорт сталинизма. У еврейских сталинистов была огромная власть, но они оказались между сталинским антисемитизмом Москвы и народным антисемитизмом в собственной стране. Ни тот, ни другой антисемитизм не был силен настолько, чтобы сделать их правление невозможным, но нужно было следить за тем, чтобы эти два вида антисемитизма не сошлись воедино. Еврейским коммунистам приходилось делать акцент на том, что их политическая идентификация с польской нацией столь сильна, что стирает их еврейское происхождение и исключает всякую возможность особой еврейской политики.

Поразительным примером этой тенденции было переписывание истории восстания в Варшавском гетто в 1943 году – самого большого примера еврейского сопротивления Холокосту – как польского национального бунта под предводительством коммунистов. Герш Смоляр, польско-еврейский коммунист, герой Минского гетто, теперь убирал все еврейское из еврейского сопротивления нацистам. Он описывал восстание в Варшавском гетто в обязательных идеологических терминах Жданова: внутри гетто существовали «два лагеря» – прогрессивный и реакционный. Те, кто говорил об Израиле, принадлежали теперь, как и тогда, к реакционному лагерю. Прогрессивными были коммунисты – именно они и сражались. Это было неимоверным искажением картины: коммунисты действительно поощряли вооруженное восстание в гетто, но у левых сионистов и «Бунда» было больше народной поддержки, а у правых сионистов – больше оружия. Смоляр обещал устроить репрессии еврейским политическим активистам, которые не приняли польского национального коммунизма: «И если среди нас найдутся люди, которые собираются зудеть, как мухи, о каких-то вроде бы более высоких и более неотъемлемых еврейских национальных целях, тогда мы устраним этих людей из нашего общества, подобно тому, как борцы гетто оттолкнули в сторону предателей и слабовольных»[717].

Всякое сопротивление фашизму по определению осуществлялось под предводительством коммунистов; если его не возглавляли коммунисты, тогда это было не сопротивление. Историю восстания в Варшавском гетто 1943 года необходимо было переписать так, чтобы было ясно, что коммунисты возглавляли польских евреев, точно так же, как они якобы возглавляли польское антинацистсткое сопротивление в целом. В политически приемлемой истории Второй мировой войны сопротивление в гетто имело мало общего с массовым уничтожением евреев и много общего – с мужеством коммунистов. Этот фундаментальный сдвиг акцентов затмевал пережитое евреями за время войны, ибо Холокост стал не более чем частным случаем фашизма. И именно коммунисты еврейского происхождения должны были разработать и распространить эти ложные представления, чтобы их не обвинили в том, будто они преследуют еврейские, а не польские интересы. Чтобы выглядеть правдоподобными коммунистическими лидерами Польши, коммунистам еврейского происходения нужно было изъять из истории единственный и самый важный пример сопротивления нацистам, мотивированного не коммунистической идеологией, а еврейской. Наживку в политической ловушке Сталина оставил Гитлер[718].

Это была самозащита польско-еврейских сталинистов от антисемитизма самого Сталина. Если сами герои еврейского сопротивления соглашались отрицать значение гитлеровского антисемитизма для еврейской жизни и политики, а в некоторых случаях и для их собственного желания сопротивляться немецкой оккупации, тогда, конечно же, они доказывали свою преданность. Сталинизм предполагал отрицание самых очевидных исторических фактов и их самой насущной персональной значимости: в случае восстания в Варшавском гетто в 1943 году польско-еврейские коммунисты справились и с тем, и с другим. Для сравнения: оклеветание Армии Крайовой и Варшавского восстания 1944 года было легким делом. Поскольку его не возглавляли коммунисты, это не было восстанием. Поскольку солдаты Армии Крайовой не были коммунистами, они были реакционерами, действующими против интересов трудящихся масс. Польские патриоты, которые погибли, освобождая свою столицу, были фашистами, ненамного лучшими, чем Гитлер. Армия Крайова, которая сражалась с немцами с гораздо большей решимостью, чем польские коммунисты, превратилась в «оплеванного карлика реакции»[719].

Якуб Берман был членом Политбюро, ответственным как за идеологию, так и за безопасность в 1949 году. Он повторял ключевой аргумент Сталина в защиту террора: когда революция приближается к завершению, ее враги сражаются еще отчаянней, поэтому преданные революционеры должны прибегать к самым крайним мерам. Притворяясь глухим по отношению к советской линии, он представлял борьбу как войну против правого (т.е. национального) отклонения. Никто не мог обвинить Бермана в нехватке внимания к национализму после разрыва Тито и Сталина. Вместе с тем, никто не мог сделать больше, чем Берман, для обесценивания памяти евреев о массовом уничтожении их немцами в оккупированной Польше. Берман, который потерял многих членов собственной семьи в Треблинке в 1942 году, осуществлял руководство польским национальным коммунизмом, в котором – всего через несколько лет – газовые камеры отошли на задний план истории[720].

Холокост привлек многих евреев к коммунизму – идеологии советских освободителей; однако же теперь, чтобы править Польшей и ублажить Сталина, ведущие еврейские коммунисты должны были отрицать значение Холокоста. Берман уже сделал первый важный шаг в этом направлении в декабре 1946 года, когда распорядился, чтобы официальная цифра погибших поляков-неевреев была значительно увеличена, а погибших евреев – несколько уменьшена с тем, чтобы количество жертв было равным – по три миллиона человек. Холокост уже был политикой, причем опасной и трудной. Его, как и любое историческое событие, надо было понимать «диалектически», в терминах, то есть в соответствии с идеологической линией Сталина и политическими интересами текущего момента. Возможно, евреев погибло больше, чем поляков-неевреев, но, вероятно, это создавало политическое неудобство, возможно, было бы лучше, если бы цифры были равными. Позволить собственному ощущению действительности или справедливости вмешаться в такое диалектическое регулирование означало потерпеть поражение как коммунисту. Вспоминать о смерти в газовой камере собственных членов семьи было чистым буржуазным сентиментализмом. Успешный коммунист должен смотреть вперед (что Берман и делал), дабы видеть, чего требует настоящий момент от истины, и действовать соответствующим образом и решительно. Вторая мировая война, как и Холодная война, была борьбой прогрессивных сил против сил реакционных – и точка[721].

Берман, очень умный человек, все это понимал так же хорошо, как и любой другой, и привел эти исходные условия к их логическому заключению. Он осуществлял руководство аппаратом безопасности, который арестовывал членов Армии Крайовой, выполнявших специальное задание по спасению евреев. Они и их действия не имели исторического резонанса внутри сталинского мировоззрения: евреи пострадали не более, чем кто-либо другой, а солдаты Армии Крайовой были не лучше фашистов.

Наиболее явной провинностью Бермана с точки зрения самого Сталина было то, что он сам был еврейского происхождения (хотя по документам он значился поляком). Это не было особым секретом: Берман сочетался браком под хупой[722]. В июле 1949 года советский посол пожаловался в записке в Москву, что в польском руководстве доминируют евреи, такие как Берман, и что в органах безопасности одни евреи, – это было преувеличением, хотя и небезосновательным. В период 1944–1954 годов сто шестьдесят семь из четырехсот пятидесяти офицеров высших рангов Министерства госбезопасности были евреями по самоопределению или по происхождению, значит, около 37% в стране, где евреев было меньше 1% от общего населения. Большинство людей еврейского происхождения (хотя и далеко не все) в высших эшелонах службы безопасности по документам были поляками. Это могло отражать (а возможно, и не отражало) то, кем они себя считали; эти вопросы редко были простыми. Но национальность в паспорте, даже когда она отражала (а она часто действительно отражала) искреннюю идентификацию с польским государством или нацией, не спасала людей еврейского происхождения от того, чтобы большинство польского населения или советское руководство считали их евреями[723].

Берман, самый важный коммунист еврейского происхождения в Польше, был очевидной мишенью любого потенциального антисемитского показательного процесса. Он прекрасно это понимал. Еще хуже было то, что он мог быть связан с ведущими актерами главной драмы Холодной войны – братьями Филдами. Американцы Ноэль и Герман Филды находились к тому времени под арестом в Чехословакии и Польше как американские шпионы. Ноэль Филд был американским дипломатом, но еще и агентом советской разведки; он был дружен с Алленом Даллесом – начальником американской разведки, руководителем резидентуры Управления стратегических служб в Берне (Швейцария); он также руководил организацией по оказанию помощи, которая помогала коммунистам после войны. Филд приехал в Прагу в 1949 году, видимо, полагая, что советской власти опять понадобились его услуги; там его и арестовали. Брат Герман приехал, чтобы разыскать его, и был арестован в Варшаве. Оба под пытками сознались в том, что организовали огромную шпионскую организацию в Восточной Европе[724].