Читать онлайн «Вторая мировая война 1939-1945 гг. Стратегический и тактический обзор.». Страница 108

Наконец, чтобы довершить этот моральный развал, появилась атомная бомба, которая почти с магической внезапностью, в несколько секунд, сделала возможным все то, о чем проповедовали Дуэ и Митчелл в течение многих лет. Без атомной бомбы их теория была мечтой. С ней их теория стала самой мрачной действительностью, с которой когда—либо сталкивался человек. Таким образом, появилось оружие такой разрушительной силы, что при известных условиях стало возможным уничтожать по 100 тыс. человек в секунду.

Описывая действия Тулуя, младшего сына Чингисхана, Михаил Правдин говорит:

«У него никогда не было необходимости оставлять позади гарнизоны для оккупации, ибo там, где он прошел, не оставалось ничего, кроме необитаемых развалин. В городах с населением от 70 тыс. до 1 млн. жителей не оставалось ничего живого: ни кошки, ни собаки»[[533]

Какая, в сущности, разница между этой страшной картиной и картиной разрушений городов Хиросима и Нагасаки?

Касаясь этого вопроса, профессор Вудворд пишет:

«Разрушение городов, центров объединения в цивилизованной жизни, случалось и раньше и приводило к анархии и мраку. В большинстве случаев упадок шел медленно, и как раз потому, что он был медленным, возможности восстановления никогда полностью не исчезали. Теперь же опасность в том, что мы можем быть ввергнуты в анархию сразу и не сможем организовать восстановление.

Европа в настоящий момент значительно ближе к полному неизлечимому расстройству, чем мы в Англии себе представляем. Однако мы еще можем надеяться на улучшение, так как пораженную площадь — количество разрушенных городов — можно считать небольшой по сравнению с тем, что уцелело. И все же мы очень близки к самому краю пропасти и не можем, по крайней мере в интересах грядущего поколения (которое будет жить, когда наш период передышки кончится), допустить еще большее напряжение. Война с применением атомных бомб, которые за 12 дней смогут разрушить 12 крупнейших городов североамериканского континента или 12 важнейших городов, оставшихся теперь в Европе, может оказаться для нас слишком большим испытанием. Человечество не исчезает, но люди, не имея помощи и материальных средств для восстановления, вернутся назад, к чему—то вроде конца бронзового века».[534]

Остается упомянуть об одном и, может быть, самом важном факте. В продолжение 50–100, а может быть, и больше лет, разрушенные города Германии будут стоять как памятники варварства победителей. Убитые будут забыты, сгладится с годами память об ужасах концентрационных лагерей и газовых камер, но руины останутся и будут призывать немцев, поколение за поколением, к мщению.

Чтобы завершить рассмотрение войны в целом, нам нужно остановиться еще на одном факторе, который, поскольку это касается войны в нынешнее время и в будущем, является самым революционным.

До сих пор вооруженные силы развивались по мере развития цивилизации и почти всегда отставали от прогресса в гражданской области на одно или два поколения. Так, в 1914 г., несмотря на огромные успехи, достигнутые промышленностью в течение 40 предшествовавших лет, вооруженные силы, по существу, мало отличались от того, чем они были в 1870 г., и тактика оставалась почти такой же. Но прежде чем окончилась первая мировая война, промышленность стала играть такую важную роль в войне, что поскольку это касается Англии и Германии, можно сказать без преувеличения, что решающее сражение происходило между Мидлендом[535] и Руром.

Но когда мы обращаемся ко второй мировой войне, то в дополнение к индустриальной мощи мы находим еще более могущественный фактор — мобилизацию науки для целей войны и повышение уровня цивилизации благодаря военным изобретениям. Таким образом, если в 1929 г. Дж. Шотуэлл, говоря о первой мировой войне, утверждал, что «в 1914–1918 гг… война определенно перешла в индустриальную фазу экономической истории…»,[536] то уже в 1942 г. М. Стайн, из крупной военно—промышленной фирмы Дюпона, сказал совершенно другое:

«Война заставляет делать в течение месяцев такие научные открытия, которые давления необходимости потребовали бы для своего осуществления, полстолетия. В результате промышленность выйдет из войны с такими возможностями изготовлять десятки химических и других видов сырья и в таких масштабах, которые всего два года назад были совершенно немыслимы»[[537]

Что это означает? Это означает, что не гражданская, а военная организация в союзе с наукой взяла руководство в свои руки, в то время как промышленность подбирает послевоенные прибыли. Таким образом, наука, для того чтобы она могла явиться фундаментом военного государства, стала регламентироваться войной в большей мере, чем она когда—либо регламентировалась в мирном государстве. Если и дальше дело пойдет таким образом, а это, несомненно, так, то цивилизация будет постоянно находиться в состоянии «мобилизованности»; разрушение, а не созидание станет главной целью разумной деятельности человека. Таким образом, совершится возврат к спартанской концепции цивилизации.

Является ли это преувеличением или нет, может решить одно будущее. Тем не менее очевидно, что никакие вооруженные силы, современные или будущие, не смогут сохранять свою смертоносность без ученых. Как в первую мировую войну фабрикант фактически стал важнее генерала, так во вторую войну главную роль стал играть ученый. Следом за ученым появился техник, а военный специалист стал немногим больше, чем продавцом его товаров. К концу войны техника стала такой же важной, как и тактика, а лаборатории — столь же необходимыми, как и учебные поля. Наконец, появление атомной бомбы подняло ученого до положения, равного только положению Архимеда во время осады Сиракуз. Полибий писал об Архимеде: «В некоторых условиях гений одного человека является важнее, чем что бы то ни было другое».[538]

На это можно сказать, что, поскольку дело обстоит таким образом, положение может улучшиться, ибо ученый не будет думать о разрушении так, как думает солдат. Откровенно говоря, мы на это не надеемся, ибо в наш материалистический век по мере поднятия науки приходили в упадок культура и нравственность, и сегодня, даже в мирное время, наука приняла варварский характер. Хотя это произошло не вследствие стремления к знаниям и их приобретения, однако в течение последних 100 лет разгадывание тайн природы было столь быстрым, а падение религиозного чувства столь глубоким, что моральные ценности отстали от выросшей науки. Открытия и изобретения, которые в более культурный век оказались бы величайшим благодеянием для человека, были проданы варварам, которые, вполне естественно, использовали их варварским образом. Вот почему за последние 40–50 лет было так много случаев, когда изобретения делались для разрушения. Сегодня атомная бомба является в руках человека оружием огромной разрушительной силы, и, пока человек остается варваром, он, несомненно, использует бомбу для той цели, для которой она проектировалась. Это подтверждается всеобщим в настоящее время интересом к ней как к оружию.

Интерес этот зловещий, ибо он показывает, что, несмотря на войну, политическая обстановка еще менее устойчива, чем она была перед войной. В прежних войнах, когда политические цели были здравыми, по окончании войны появлялось хотя бы какое—то подобие политической устойчивости. Противники складывали оружие и возвращались к своим мирным занятиям. Теперь мы видим совершенно обратное: народы более заняты подготовкой к новой войне, чем когда—либо. В Англии всеобщая воинская повинность введена даже в мирное время, а огромная русская армия осталась такой же, какой была во время войны. Еще опаснее то, что в указанных странах, так же как и в других, сотни ученых неустанно ищут все более и более могущественных средств массового истребления людей. Хотя бомба, которая разрушила Хиросиму, по взрывной силе была эквивалентна 20 тыс. т тротила, однако сейчас ученые стараются увеличить ее разрушительную силу. Джон Макклой, бывший помощник военного министра США, пишет по этому поводу:

«… несомненно, лет через 10 самое большее, научатся изготовлять бомбы, по мощности эквивалентные 100–250 тыс. т тротила… И если мы сумеем перейти на другой конец периодической таблицы элементов и использовать водород как источник энергии, у нас будет бомба примерно в тысячу раз более мощная, чем бомба, скошенная на Нагасаки. По словам ученых, не просто теоретиков, а тех, кто активно проектировал и изготовлял бомбу, взорванную в штате Нью—Мексико, при затрате таких же интенсивных усилий, какие были направлены во время войны на изготовление атомной бомбы, мы создали бы через два года после войны водородно—гелиевую бомбу, приблизительно в тысячу раз более мощную, чем теперешние бомбы. Ракетные и реактивные двигатели, а также биологические средства — бесконечно более действенные, чем люди до сих пор себе представляют, — будут дополнять атомное оружие. Нетрудно представить себе, как увеличатся при этом возможности истребления на нашей планете»[[539]