Читать онлайн «Повседневная жизнь российских жандармов». Страница 95

Он был маленький, я же — человек здоровый и настолько сильный, что когда был в полку, борол больше половины казаков в своей сотне.

— Вон! — закричал он. — Уходите, я не хочу вас видеть!»

Поляков ушел, громко хлопнув дверью. Скандал получился грандиозный. Марков первым нажаловался на адъютанта, и того скоро перевели в Кострому.

В провинции были свои нравы и порядки.

А Марков действительно не сдержался и дал-таки по морде, но уже не Полякову, а ротмистру Петухову. Маркова уволили, а Петухова на всякий случай перевели в другое место.

У костромского начальника Полякова был другой «пунктик». Генерал Бекнев, сообщает бывший его подчиненный, был человеком недалеким и ничего не понимавшим в службе, но мнившим о себе очень высоко. Но главное, генерал страстно увлекался садоводством и огородничеством и с утра до вечера проводил время на клумбах и грядках. По случаю убийства в Москве великого князя Сергея Александровича в главной церкви Костромы устраивалась панихида, на которой присутствовал губернатор и весь губернский бомонд. Бекнев, увлекшись цветочками, позабыл о панихиде и вспомнил о ней, когда она уже кончилась. Генерал прибежал в канцелярию и набросился в первую очередь на адъютанта Полякова, потом на писарей и унтер-офицеров, обвиняя их в том, что не напомнили о панихиде, а затем ушел в свою комнату, накричал на супругу и на все управление: «Это сволочь, а не управление, прохвосты, как я теперь покажусь губернатору?»

Когда Поляков уезжал из Костромы к новому месту службы в Керчи, генерал Бекнев провожал его и даже прослезился…

Перед заступлением на контрольно-паспортную службу в Керчи Поляков представился начальству Симферопольского губернского жандармского управления и познакомился с помощником начальника подполковником Кравченко, прославившимся своим умением пить. Кравченко тут же предложил зайти в ресторан и «перекусить с дороги». Подполковник пил все: водку, шампанское, пиво, Поляков от него не отставал. «То ли он был не в ударе, или слава его оказалась преувеличенной, но я легко обошел его на этом состязании… Напился он, действительно, как сапожник, я же был чист, как стеклышко, и посмеялся над ним. Это мне не прошло даром, и он отомстил мне самым позорным образом…»

В 1905 году, во время всероссийской забастовки, Поляков получил из Симферополя телеграмму с указанием немедленно явиться в управление. Телеграмма была подписана «питейных дел мастером» Кравченко, который к этому времени доносами выжил начальника и стал временно исполняющим обязанности. От Керчи до Симферополя 350 верст, поезда и пароходы не ходили, другого сообщения не было, и Поляков ответил, что выехать не может. Кравченко телеграфировал вторично: «Выехать без всяких рассуждений». Тогда ротмистр пошел в местный военный лазарет, рассказал врачам всю ситуацию, те посочувствовали ему и выдали больничный лист. После этого он по служебному каналу сообщил Кравченко, что не может выехать по болезни, а в частной телеграмме написал ему: «Пришли воздушный шар, через 2 часа буду в Симферополе». Кравченко чувством юмора не обладал и занес «оскорбительный» факт в характеристику Полякова, который в дальнейшем имел по службе неприятности.

Следующая наша история к веселому смеху или ироничной улыбке вряд ли кого расположит. В 1913 году в Петербург приехал искать правды секретный сотрудник Одесского охранного отделения Алексей Иванович Жекмаки, используемый полицией в основном при розыске ворованных вещей, но у него был и приработок — исполнять смертные при говоры в качестве палача. Начальник отделения князь Херхеулидзе каким-то образом дознался, что Жекмаки в Тифлисе привел в исполнение смертный приговор его брату, и с тех пор жизнь «сексота» пошла наперекосяк. Князь стал откровенно придираться к агенту и открыто высказывать ему опасения, что тот может убить и его. «Если заслужите, то и с вами то же будет», — обещал невозмутимый Жекмаки, но со службы был вынужден уйти.

Херхеулидзе, правда, скоро перевели в Перекоп на должность пристава, и Жекмаки восстановился на прежней службе, но князь продолжал мстить ему и из Перекопа, и бывший палач опять потерял работу. Между тем ему надо было содержать жену и детей — палачи тоже не могут обходиться без семьи, и в отчаянии он обратился в Департамент полиции с просьбой трудоустроить его, поскольку одесское начальство ему в этом нисколько не помогло. «Я рассчитываю, — писал Жекмаки, — что польза, которую я принес по розыску преступников и исполнение мною около 300 приговоров по смертной казни помогут мне получить место, более обеспечивающее меня». И к ходатайству приложил список из 300 преступников, которых он отправил на тот свет, расположив их по городам (Одесса, Севастополь, Симферополь, Херсон, Тифлис) и в строгом хронологическом порядке, присвоив каждому порядковый номер. Кого там только не было: русские, евреи, грузины, армяне, поляки, малороссы, солдаты, рабочие, крестьяне, офицеры, разбойники, грабители и революционеры, и всех их уравнял петлей Жекмаки, в аттестате которого бывшее начальство вписало, что «вел себя честно, трезво и все возложенные на него поручения исполнял с успехом, аккуратно и с полным знанием полицейского сыска».

В Петербурге с Жекмаки обошлись тепло и внимательно: выдали пособие в размере 50 рублей и просили за него «предстательствовать» одесское начальство.

В полицейских архивах сохранилось прошение об оказании помощи в трудоустройстве другого «сексота» и тоже палача по имени Рихард Фремель, немецкого подданного, также лишившегося в 1909 году места по причине своей расшифровки по месту службы в Лодзи. Его приключения начались с ареста брата Августа, замешанного в революционное движение, арестованного, распропагандированного и потом завербованного охранкой. К брату на ниве выслеживания революционеров присоединился и Рихард, и они некоторое время успешно работали в паре. Братья отличались храбростью и участвовали главным образом в ликвидации боевиков и их схронов с оружием, но Рихард стал прирабатывать и на приведении в исполнение смертных приговоров. Потом революционеры Августа убили, а израненного и ставшего инвалидом Рихарда разоблачили, и он остался без средств к существованию. Рихард Фре-мель к ходатайству приложил два списка: один — с перечислением конфискаций оружейных складов, а Другой — с фамилиями казненных им революционеров, уступавший списку Жекмаки на целых 200 фамилий.

…В 1913 году Нижний Новгород готовился к встрече царской семьи. Для представления государыне из нижегородского общества были выбраны девять самых достойных дам, среди которых оказалась и С. Н. Глобачева, супруга начальника местного охранного отделения. Статс-дама царицы Александры Федоровны, графиня Нарышкина, которая должна была представлять их, заранее, в порядке их представления, переписала их фамилии. Однако случился конфуз: одна из дам неожиданно заболела и не смогла явиться, и «когда Нарышкина представляла нас, — вспоминает С. Н. Глобачева, — то, забыв вычеркнуть из списка не явившуюся даму, представила нас всех… под другими фамилиями». Какой пассаж!

Става Богу, дамы нисколько не обиделись и трезво рассудили, что, главное, они были представлены царице и названы по своим фамилиям, а кто был кто, уже не имело значения — государыня все равно их бы не запомнила. Но взволновался и страшно огорчился за свою супругу управляющий государственным имуществом, и пришлось его долго успокаивать…

Повседневную жизнь царских жандармов и полицейских чиновников довольно живо характеризует личная переписка некоторых из них, которая, хотя и частично, благополучно была приобщена к архивам Департамента полиции и теперь является доступной для изучения заинтересованными лицами. Мы взяли в эту главу сохранившиеся письма первого филера царской России Е. П. Медникова к ротмистру А. И. Спиридовичу, когда первый служил в центральном аппарате департамента, а второй возглавлял Киевское охранное отделение.

Несмотря на разницу в их образовании и социальном происхождении, в служебном и общественном положении, этих двух полицейских сотрудников связывала крепкая дружба, которая началась еще в период их совместной работы в Московском ОО и зиждилась на общности интересов и взглядов на сыскную работу, привитых им Учителем, то есть С. В. Зубатовым. И Спиридович, и в особенности Медников считали себя последовательными учениками Зубатова, относились к нему с большим уважением и рьяно проводили его идеи в практику полицейской работы.

Прекрасно осознавая опасность перехвата их корреспонденции «черными» кабинетами, Медников и Спиридович использовали для личной переписки фельдъегерскую службу, что позволяло им информировать друг друга о служебной деятельности, давать нелицеприятные характеристики начальству и коллегам, делиться внутри департаментскими слухами и сплетнями о намечаемых кадровых перестановках, наградах, поощрениях и наказаниях. Переписка дает представление о скрытом от постороннего глаза интимном мире жандармских офицеров и полицейских чиновников, вынужденных в обыденной жизни соблюдать жесточайшую конспирацию, в том числе и по отношению к коллегам, а по отношению к «несвоим» демонстрировать определенный декорум. Остаётся только сожалеть, что образцов этой корреспонденции сохранилось чрезвычайно мало[125].