Читать онлайн «Повседневная жизнь российских жандармов». Страница 78

Рокицкий, несмотря на то, что места для орденов и медалей даже на его груди уже не хватало, был удивительно честолюбив и щепетилен и не жалел усилий для их приобретения. Он все время крутился возле ханов, князей и послов и пытался оказать им хоть какую-нибудь услугу. Главными его занятиями. были устройство русских бань, организация поездок по железным дорогам, посещение варьете, кафешантанов, ресторанов и других увеселительных заведений. Подобная деятельность всегда обращала на себя внимание русского начальства[107], Рокицкий был замечен и переведен в Отдельный корпус жандармов. Полицейский штабс-капитан стал жандармским ротмистром. Самая оптимальная для него должность была бы при каком-нибудь железнодорожном управлении, но штаб ОКЖ, руководствуясь какими-то неведомыми причинами, «пустил» его по линии губернского жандармского управления, и Рокицкий скоро появился в Саратове в качестве помощника начальника местного ГЖУ, прикомандированного к охранному отделению.

«Более нелепое распоряжение трудно было себе представить!» — вспоминает Мартынов. Прежде всего, сам ротмистр был меньше всего расположен к охранной службе: он предпочитал отдать службе пару часиков, а остальное время, извините, нужно было употребить с пользой — на карты, вино и женщин! Да-с! Внешность добрейшего Михаила Михайловича также никак не располагала к занятиям тайным розыском: уже на другой день каждая саратовская собака узнавала его издали. Не спасло бы дело даже переодевание его в штатское платье! А Рокицкий и не думал переодеваться в штатское, не для того он поступил в жандармы, чтобы отказываться от шикарного синего мундира, от которого млели дамы.

Квартира Мартынова находилась рядом с канцелярией охранного отделения, и первое же появление у него Рокицкого грозило всем расшифровкой. А явился ротмистр при полном параде: в блестящем мундире, с полным «иконостасом» и развевающимися по ветру бакенбардами и усами. Каково же было изумление Михаила Михайловича, когда он, представившись по всей форме и задав вопрос, какие будут указания, услышал в ответ нечто несуразное и оскорбительное: мундир снять, одеться в штатское, и — о ужас! — баки и усы сбрить! Михаил Михайлович попытался отделаться шуткой:

— Помилуйте, Александр Павлович, да меня жена выгонит из дома, если я ей покажусь в таком виде!

Супруга Рокицкого была предобрейшим существом, и никакой опасности ротмистру с этой стороны не было, но это не помешало ему со всей непреклонностью заявить, что положить усы и бакенбарды на жертвенный алтарь политического сыска он не может. Скоро начальник и его «несостоятельный» помощник пришли к обоюдному соглашению о том, что ни Михаилу Михайловичу не нужно Саратовское охранное отделение, ни отделение не нуждается в таком сотруднике. И ротмистр Рокицкий по просьбе Мартынова был откомандирован в распоряжение Саратовского губернского жандармского управления. Пока решался вопрос об откомандировании, Рокицкий без дела не находился: каждый день он приходил в кабинет к Мартынову и приводил в порядок канцелярские дела и оперативную отчетность. Это был его единственный и последний вклад в дело всероссийского политического сыска.

…А Мартынов с неиссякаемой энергией и упорством рубил «гидре революции» головы: срубит голову, вырастают две-три новые; через некоторое время искоренит и эти две организации — на их месте появляются еще. Так продолжалось несколько лет, пока к 1910–1911 годам революционное подполье изнемогло под ударами охранки и больше не воспроизводилось. Главными противниками на протяжении всех этих лет были эсеры, и «искоренить» их организацию саратовской охранке помог агент «Николаев». Агент так искусно и подробно «освещал» эсеровское подполье во всем Поволжье и даже за пределами России, что мог свободно вступать в пререкания с Особым отделом Департамента полиции и разоблачать недобросовестных агентов, пытавшихся «липачеством» повысить уровень своей значимости в глазах неопытных жандармских руководителей, а также ставить на место «губернских», пытавшихся приписать себе успехи в борьбе с мнимым противником. Самым сложным моментом в работе с «Николаевым» была его личная безопасность: нужно было так реализовывать полученную от него информацию, чтобы не поставить агента под удар и не навлечь на него подозрения среди революционеров. Поэтому Мартынов, как настоящий агентурист, постоянно следил за ситуацией и даже не до конца реализовывал наработки «Николаева», оставляя их на потом, чтобы попытаться «свалить» аресты, обыски и провалы на другие обстоятельства и других агентов. Так, ликвидация поволжской эсеровской организации по времени совпала с разоблачением Азефа, и Мартынов удачно «списал» почти все аресты на измену уже разоблаченного агента. Почти… Потому что двух эсеровских лидеров «списать» на Азефа было невозможно, и пришлось их оставить на свободе.

Однажды «Николаев» вызвал на срочную встречу Мартынова и взволнованно сообщил, что оставшийся на свободе эсеровский руководитель Левченко поручил ему выдать с партийного склада браунинг одному эсеру-террористу, который должен был убить исправника Аткарского уезда. Ситуация казалась неразрешимой: не выдать оружие означало провалить агента, выдать же браунинг — означало лишить жизни полицейского. Нужно было придумать нечто такое, что позволяло бы остаться и овцам целыми, и волкам — сытыми. Думали долго и, в конце концов, решили остановиться на «уголовном» варианте. «Николаев» устроил так, что, после выдачи оружия исполнителю теракта, он показал его филерам. Была зима, стояли крепкие морозы, и террорист, закутанный в шубу, накинутую сверх пальто, отправился на вокзал, чтобы отъехать в Аткарск. На пустынной улице на него напали четверо крепких филеров, они отобрали у него браунинг, изъяли выданные ему на дело двести рублей, «изметелили» как следует и, как их проинструктировал начальник отделения, отпустили восвояси. Теракт был сорван, оружие оприходовано охранкой, а отнятые партийные деньги были распределены между участниками операции: 100 рублей получил «Николаев», по 25 рублей — каждый филер. Шубу разыграли путем жребия. Все получилось тихо, без шума и треска, и никто — ни актарский исправник, ни полицейское управление, ни Департамент полиции — ничего не узнал. «Некоторое время спустя я рассказал об этом случае в интимной беседе саратовскому губернатору и начальнику Саратовского ГЖУ. Посмеялись».

Одним из последних под ударом саратовской охранки пал меньшевистский лидер Топуридзе[108]. «Словили» его на слабости к женщинам. Сорокапятилетний адвокат, редактор местной газеты Топуридзе, типичный грузинский красавец с жгучими черными глазами и черной бородой, завел на стороне роман с супругой одного крупного чиновника местного масштаба. Жандармов особенно уязвило это последнее обстоятельство. Нужно было во что бы то ни стало избежать публичного скандала, а дело шло именно к тому: дама, пренебрегая всякими условностями светской жизни, «крутила» напропалую и встречалась с грузинским любовником от социал-демократии в самых низкопробных местах. Ситуация обострялась тем, что дама могла обладать важной информацией о деятельности местной администрации и жандармских органов, поэтому с согласия губернатора за дело взялась охранка. Было решено не выносить мусора на улицу и взять меньшевистского лидера, что называется, с поличным. Его тихо, без шума, взяли с чиновницей на какой-то квартире, привезли в жандармское управление, и начальник ГЖУ полковник Семигановский провел с задержанными джентльменский разговор: во-первых, с любовников было взято слово прекратить роман; а во-вторых, с Топуридзе, в обмен на свободу и обещание не устраивать горе-любовнику неприятного объяснения с обманутым супругом, было взято слово о прекращении подпольной деятельности. Топуридзе был настоящим джигитом, слово дал и слово сдержал. У «гидры революции» на одну голову стало меньше…

К этому времени и революционное движение в целом по России пошло на спад и в деятельности охранки наступила тревожная пауза. «Что это — победа?» — терялись в догадках охранники. Или, может быть, революционеры так хитро замаскировались, что обычными методами их уже не достать? А Департамент полиции по-прежнему требовал полноценных статистических данных: столько-то типографий ликвидировано, столько-то подпольщиков отдано под суд, столько-то организаций прекратили свое существование. И именно в этот период некоторые жандармские начальники дрогнули — самые неустойчивые, разумеется, — и пустились в липачество и провокации[109].

Мартынов приводит несколько эпизодов на эту тему. Один из них, довольно невинный, произошел с упомянутым выше ротмистром жандармско-полицейского управления железных дорог Балабановым. Однажды Мартынов был вызван к полковнику Семигановскому в канцелярию губернского жандармского управления. Там его ожидали, кроме полковника, начальник ЖПУ генерал-майор Николенко и его заместитель ротмистр Балабанов. По загадочным выражениям лиц «губернского» и «железнодорожных» жандармов Мартынов догадался, что его ждет какой-то сюрприз. И действительно: Семигановский заявил, что ротмистр Балабанов через своего секретного сотрудника вышел на подпольную типографию в Саратове[110]. Мартынов уже давно был наслышан об этой типографии, о которой охранке докладывал то один «штучник», то другой не вызывающий доверия вспомогательный агент. Он уже давно проверил эту информацию, и знал, что она высосана из пальца.