Читать онлайн «Повседневная жизнь российских жандармов». Страница 50

18 декабря 1883 года государственный секретарь А. А. Половцев записал в своем дневнике: «В 2 часа у Толстого, весьма взволнованного убийством Судейкина. Судейкин был выходящая из общего уровня личность, он нес жандармскую службу не по обязанности, а по убеждению, по охоте. Война с нигилистами была для него нечто вроде охоты со всеми сопровождающими ее впечатлениями. Борьба в искусстве и ловкости, риск, удовольствие от удачи — все это играло большое значение в поисках Судейкина и поисках, сопровождавшихся за последнее время чрезвычайными успехами».

Эта высокая оценка полицейско-розыскной деятельности Судейкина исходит не только от самого А. А. Половцева, но и от графа Толстого, который, по лживым уверениям Дегаева в изложении Тихомирова, якобы ни в грош его не ставил и третировал, как мог. И это, к слову сказать, был тот самый граф Д. А. Толстой, который, по свидетельству графа П. А. Валуева, на реплику о том, что он напрасно предоставил всю полицию в распоряжение своего товарища, генерала П. В. Оржевского, ничтоже сумняшеся отвечал: «Пусть на нем лежит ответственность, и пусть в него стреляют, а не в меня».

Убийство Судейкина было поистине тяжким ударом по всей правоохранительной и полицейской системе империи. В его торжественных похоронах, как об этом сообщала столичная пресса, приняли участие многочисленные представители различных полицейских и жандармских служб. Ф. М. Лурье пишет: «Вся полицейская Россия скорбела по Судейкину. Ходили слухи, что императрица прислала венок на его могилу. Вряд ли, убили полезную, талантливую, незаменимую, но всего лишь полицейскую ищейку».

Историк ошибся. Ему надо было повнимательней прочитать «наследие» еще не покаявшегося Тихомирова, который в своей статье пишет: «Из шести венков, следовавших за гробом, пять были поднесены разными полицейскими учреждениями… Шестой венок — увы! — принадлежит Государыне Императрице: это были белые лилии… переплетенные надписью: „Честно исполнившему свой долг до конца“ …Министры… почтительно шли за гробом авантюриста. Остальная часть траурного кортежа — вся состояла из чинов явной и тайной полиции».

Со смертью Судейкина накал борьбы против революционной крамолы не ослабел: на смену погибшему пришли новые люди, в том числе его верные помощники и талантливые ученики, среди которых прежде всего необходимо назвать Петра Ивановича Рачковского. Народовольцев же сменили эсеры. П. И. Рачковский, как и многие из его поколения, начинал свою карьеру чиновником в Министерстве юстиции, вращаясь в либеральных судейских кругах, и в 1879 году арестовывался по подозрению в укрывательстве террориста Л. Ф. Мирского после его покушения на шефа Отдельного корпуса жандармов Д. Р. Дрентельна. В ходе дознания он предложил полиции свои услуги и был завербован Третьим отделением в качестве секретного сотрудника. По поручению Отделения он успешно внедрился в один народовольческий кружок, но 20 августа 1879 года подпольная газета «Народной воли», по наводке Н. В. Клеточникова, внедренного народовольцами в Третье отделение, разоблачила его как правительственного агента. После провала Рачковский был вынужден уехать из Петербурга отсиживаться в Вильно, где Третье отделение выплачивало ему материальное пособие.

Вернувшись в столицу в 1881 году, он принял участие в работе так называемой «Священной дружины»[67], выполняя ее задания в Париже. Его заслуги на этом поприще были достойно оценены, и в июне 1883 года он был зачислен в штат Министерства внутренних дел с откомандированием «для занятий в Департаменте полиции» под руководством Судейкина. В качестве его помощника Рачковский принимал участие сначала в допросах Дегаева, а затем в конспиративных встречах с ним, в ходе которых у него, кстати, сложилось устойчивое мнение о том, что тот не заслуживает доверия, о чем он не преминул поделиться с директором Департамента полиции В. К. Плеве, но последний не поддержал его в этом мнении. Рачковский, однако, упорно настаивал на своей версии и в итоге оказался прав.

Через месяц после убийства Судейкина его ученик Рачковский был направлен в Париж для разработки проживавшей там жены Дегаева с перспективой выхода на самого убийцу. Выйти на след Дегаева ему не удалось, но зато он выявил квартиру, в которой проживал Тихомиров, и создал условия для организации за ним филерского наблюдения. Несмотря на относительный неуспех этой миссии, его работа была оценена начальством положительно и дала повод новому директору Департамента полиции П. Н. Дурново решить вопрос о создании в Париже Заграничной агентуры, руководителем которой в 1884 году был назначен Рачковский, «…как человек довольно способный и во многих отношениях соответствующий этому назначению[68]». Через имевшихся у него в революционной эмигрантской среде секретных сотрудников Рачковский взял в активную агентурную разработку Тихомирова и 2 февраля 1887 года сообщил в Департамент полиции, что от него «последовал ряд хвастливых задорных уверений его друзьям в том смысле, что он, Тихомиров, несмотря ни на какие потери, никогда, пока он жив и безопасен, не допустит „Народной воле“ сойти с ее передового места в революционном движении». Тем не менее Рачковский, вероятно, знал Тихомирова лучше, нежели тот самого себя, а потому был оптимистически настроен и докладывал П. Н. Дурново: «Путем принятых мною мер, я довел вначале Тихомирова буквально до бешенства, которое вскоре затем сменилось полным упадком как умственных, так и физических сил… При таком положении дела, несомненно, должно наступить, наконец, то время, когда русское правительство может получить в свое распоряжение этого цареубийцу не какими-либо рискованными средствами, а вполне легально…»

22 марта 1887 года он доносил в Департамент полиции: «Революционер этот действительно не выходит из своего крайне подавленного состояния и даже раздражается, когда ему заявляют о необходимости предпринять что-нибудь или приглашают на собрания для обсуждения „мер“ по этому поводу… Доведя Тихомирова до такого состояния, то есть разрушивши его исключительный революционный авторитет и поселив в нем недоверие к собственным силам, я считаю совершенно оконченной свою задачу по части деморализации и морального воздействия на него…»

Летом 1888 года Рачковский через своих секретных сотрудников узнает о том, что морально-нравственный кризис, переживаемый Тихомировым, достиг своего апогея: он готов порвать с революционным движением и обратиться к царю с прошением о помиловании и разрешении вернуться в Россию. Наконец наступил момент, когда он мог выйти из тени и вступить в прямой контакт с революционером, воля которого к сопротивлению, благодаря его «активным мероприятиям», была полностью подавлена.

8 сентября 1888 года Тихомиров записывает в своем дневнике: «Был в консульстве вчера. Там встретил так называемого Леонова Петра Ивановича. Был у него от двух до четырех с половиной. Оставил у него свое прошение. Сказал прийти сегодня утром. Очень интересный и даже симпатичный человек». И это пишет когда-то «обло и озорно» рычавший «Тигрыч»?

Встречи и переговоры Тихомирова и Рачковского, выступавшего в них под фамилией Леонова, продолжались до 12 сентября 1888 года, когда был составлен окончательный вариант прошения и обсуждены все условия «добровольной» капитуляции народовольца перед царизмом. Было бы наивностью утверждать, что главную роль в ренегатстве Тихомирова сыграли «активные мероприятия» Рачковского. Они смогли принести свой выдающийся результат лишь потому, что упали на вполне взрыхленную и подготовленную почву: полное разочарование в терроризме как основном методе политической борьбы совпало у Тихомирова с морально-нравственным кризисом, последовавшим за сокрушительным разгромом его детища — «Народной воли» и ошеломляющим предательством Дегаева, унесшим жизни многих его товарищей по партии, а также с личными переживаниями, вызванными серьезной болезнью ребенка. В комплексе все это привело к полному душевному коллапсу и смене идеологических вех, превративших некогда несгибаемого революционера-террориста в апологета самодержавия.

Тем не менее надо отдать Тихомирову должное: от полного морального падения и духовного разложения личности он смог уберечься, открыто объявив о том, что он кардинально меняет свои взгляды. Однако стать секретным сотрудником Департамента полиции и выдавать своих товарищей, как это сделали народовольцы И. Ф. Окладский и Н. П. Стародворский, «Тигрыч» твердо отказался. У него хватило также личного мужества, чтобы признать, хотя бы и частично, что растиражированные им в его статьях инсинуации Дегаева в отношении директора департамента В. К. Плеве, желавшего якобы из карьеристских соображений физического устранения министра внутренних дел графа Д. А. Толстого руками Судейкина и Дегаева, были не чем иным, как беспардонной и наглой ложью.